НА СЛУЖБЕ ПРИРОДЕ И НАУКЕ
Документальная повесть о Кондо-Сосвинском боброво-соболином заповеднике и о людях, которые там работали


Обычно люди такого склада лучше пишут, чем говорят, но писать он не любил. Зато рассказывать об интересных случаях из своей жизни - особенно свежему слушателю - мог подолгу, перемежая иногда свою речь прибаутками и пословицами.

Как-то при мне его назвали “начитанным человеком”.

- Нет, паренька, назвать меня начитанным нельзя. Такой человек помнит все, что читал и умеет передать, когда надо. А я и помню плохо, и передать не могу. Я - читающий, а не начитанный...” /59/.

Далее Костин сообщал некоторые детали биографии П.П. Игнатенко.

Родился он в Калужской губернии, в городе Юхнове, отец его был учителем. А в село Тесово Сычевского уезда Смоленской губернии (откуда был родом Костин) семья их переехала, когда Пете было три года. Начальное образование он получил в Тесове, где помещик А.В. Тимофеев, действительный статский советник, построил гимназию и больницу в пять корпусов. Затем Петра определили в Гжатское реальное училище. Окончил он его перед войной 1914 г., поступил в Московский университет, но уже в начале 2-го курса был призван в армию. В анкетах про образование всегда писал: “неоконченное высшее”. Из университета он попал в Харьков, в школу прапорщиков, где его и застала революция. Года полтора-два он служил в Петрограде в Красной Армии, насчет участия в боях не рассказывал. После демобилизации возвратился в Тесово, работал волостным районным комиссаром, а в середине двадцатых годов уехал в Москву, где получил назначение в Монголию по линии фирмы “Совторгмон”. Работал там лет 5-6, потом тяжело заболел и вынужден был вернуться. Когда поправился, получил назначение в Тюмень - заведующим тюменской перевалочной базой. Через нее шли все товары и боеприпасы на Обский Север. Году в 1936-1937-м перевелся на Север и года два заведовал Березовской районной базой. Но и это его не устроило, он добился назначения директором Тимкапаульской ПОС на Тапсуе, в одном из самых глухих мест округа. Затем его переманил к себе Я.Ф.Самарин, и с 1940 г. Игнатенко жил в Хангокурте. После Самарина Б.М.Зубков и П.Д.Агеенко стали его “прижимать”, хотя и не знали так таежной природы, как он. Одно время он был у Костина в Шухтунгорте охоттехником, но с отъездом Зубкова вернулся в Хангокурт. Все годы пребывания вел дневники фенологических наблюдений.

“Вырос Петр Петрович среди полей и перелесков на берегах тихой, зарастающей летом травой, речки Касни, еще мальчишкой пристрастился там к охоте. А кончил свои дни на Малой Сосьве, в дальней зауральской тайге. Интересно, что незадолго до его смерти я дважды видел его во сне. В первый раз - он лежал в постели тяжело больной, а второй - появился на каком-то празднике среди гостей, но с крышкой гроба за спиной...” - так закончил Костин письмо, посвященное своему другу /59/

 
Василий Николаевич Скалон с домашними оленями семьи Дунаевских (Хангокурт, 1940 г.)

Петр Петрович Игнатенко скончался весной 1969 года в Хангокурте и был похоронен, как он и завещал, рядом с В.В.Раевским. В том же году метеостанцию закрыли, дочь Игнатенко Анну и ее мужа Григория Коновалова вывезли вертолетом в Пантынг (я встречался с ними той же осенью). После этого в Хангокурте остались только Кирилл Андреевич Дунаев (сын Андрея Васильевича, внук Василия и Евфимьи Дунаевых) с женой Аполлинарией Кузьминичной Ячигиной и неженатым младшим братом Николаем.

...О том, как судьба занесла меня осенью того же 1969 года в Хангокурт и встрече с этими тремя его жителями, я уже писал в книге “Лукоморье - где оно?” /119/, но то было вольное сочинение, здесь же повесть документальная.

Хотите верьте, хотите нет, еще ребенком любил я всматриваться в карту нашей страны, висевшую на стене, рассматривал хитросплетения железнодорожных нитей и представлял себе поездки по ним. Даже в детстве ездить приходилось немало, и всегда я стоял у вагонных окон. Зачастую равнинные пейзажи казались однообразными, зато, когда начинались горы, взгляда не оторвать. Например, перевал у станции Индюк, когда едешь к морю из Армавира в Туапсе, или, когда пересекаешь Уральский хребет возле Кунгура, где поезд петляет вместе с речкой Сылвой...

А позже, уже после войны, довелось мне увидеть и другие места, где железнодорожная трасса как бы разрезает хребты. Таков путь в Лабытнанги через Северный Урал, маршрут Новокузнецк - Абакан - Тайшет сквозь Кузнецкий Алатау и Саяны, или Комсомольск - Пивань - Советская Гавань, когда поезд пересекает хребет Сихотэ-Алинь между Амуром и берегом Тихого океана. Вот и вновь возникшая на карте трасса, протянувшаяся от Урала на северо-восток до Оби меня заинтриговала...

В 1969 году я поступил на работу в отдел учета охотничьих животных Центральной лаборатории Главохоты РСФСР и выбирал участки для закладки научных стационаров. Советский район Ханты-Мансийского округа привлек внимание сочетанием промысловой и любительской охоты и был выбран для обследования и проведения осенних полевых работ. После уютного “старомодного” Ивделя (там был тогда крупный госпромхоз) новорожденный райцентр у станции Верхне-Кондинской не очень-то мне приглянулся, но выбор был сделан, пошел в райисполком. Председатель его, Нифонт Трофимович Вокуев, приземистый деловой мужик, более похожий на таежника, чем на чиновника (он родился в 1923 г. в Саранпауле, воевал, окончил в Москве Высшую партшколу, был первым секретарем райкома в Березово и Ларьяке, откуда его перевели сюда, в новый район) показал мне бумагу с решением Тюменского облисполкома от 22.08.1968г. N 515 “Об охране памятников природы”, причем одним из таковых объявлялась...территория бывшего Кондо-Сосвинского заповедника, на которой работало уже несколько леспромхозов с тысячами людей и единиц техники.

- Нужно принимать меры, пока все не выхлестали, - сказал Вокуев, - конечно, заповедника не вернешь, но какой-то участок надо выделить. Вам все равно ждать нашего охотоведа, Вадима Кочубина, пока он где-то шастает, за это время побывайте в Хангокурте, там сейчас двое-трое мансийцев только и живут, посмотрите, поговорите, а потом подумаем.

Путь в Хангокурт лежал от станции Пантынг, где местный охотник Александр Савинский многое рассказал мне о здешних местах, “ввел в обстановку”. От Советского ведут железнодорожную линию к верховьям Малой Сосьвы (82 км), там будет поселок и новый крупный леспромхоз, уже дали ему название Торский. Другой, Ун-Юганский леспромхоз бьет дорогу на Нергу, тоже к Сосьве. Бобров, по мнению Савинского, уничтожают в основном приезжие охотники из разных экспедиций, а не местные люди.

Александр дал мне свою лаечку по кличке Куцый, и 22 октября 1969 г. вышел я из поселка по широкой просеке, где некогда проходила восточная граница заповедника, отбитая еще Васильевым и Маремьяниным. Ночевал в избушке Сумрина на ручье Безымянном, возле которой Куцый загнал лося и лаял чуть не всю ночь, как я ни уговаривал его бросить... Все это было более 30 лет назад, из памяти многое выветрилось, но тут выручают полевые дневники, первичные записи, самое ценное, что только есть за душой у любого естествоиспытателя, будь это биолог-охотовед, ботаник или геолог. Возьмешь эту затрепанную книжицу и зачитаешься...

23.10.69. Облачно, прояснения. От избушки сосняки по горельникам и болота; шел км 5, затем поворот влево, беломошно-брусничными борами вышел к ручью Трехвершинному, держу на север. Свежая вырубка и заброшенное селение на берегу реки, за ним сплошные таежные дали. Все трое жителей Хангокурта были дома. Кирилл Андреевич, моего возраста, быстрые движения, хорошо говорит по-русски; Николай немного моложе его, меньше ростом, молчаливее. Аполлинария Кузьминична - хантыйка (по прежнему мужу Ячигина, 1915г. рождения), была отличной охотницей, но слабеет зрение, трудно стало даже шить унты, на то она великая мастерица. Ее старший сын, Евгений Ячигин стал радистом и живет в Комсомольском, а младший, Павел Дунаев учится в Советском. Дунаевы родом с Тапсуя, из
 
Из семьи хантов Маремьяниных в Советском районе сегодня не осталось никого.
Тимкапауля; Кирилл работал в заповеднике при Зубкове и Кузине, многое рассказал о прошлом, о Маремьяниных (последний из стариков умер в Нерге года два назад). После ликвидации, говорил он, поселок еще жил - метеостанция была, пекарня, магазин, хорошо добывали соболей, до сотни за сезон иной раз. Потом стали донимать экспедиции, разные поисковики. Бьют они все подряд в любое время, “бомбят” (глушат) рыбу, где взорвали, там ее больше нет, извели бобра на Ем-егане. Когда делали новый район, прилетел на вертолете третий секретарь райкома, ходил здесь пьяный, ругал хантов - дескать, бьют лосей, продают соболей на сторону. “Требовал самогонку, а мы ее не делаем, - Игнатенко сидел, читал книгу и молчал, не хотел с ним даже разговаривать”. Игнатенко умер этим февралем, “так и уснул с книгой в руках, на 300 рублей в год журналов выписывал”.

Пошли смотреть поселок. Главный дом заповедника с резными верандами до сих пор выглядел внушительно. Зашли внутрь, бросился в глаза желтый сухой аспарагус в горшке на подоконнике. “Здесь жил директор, - сказал Кирилл, - здесь лаборатория была, там музей и библиотека”. В помещении старого склада было сыро, кое-где припорошило снежком (крыша порушилась), копошились мыши, они натаскали сюда много кедровых орехов. Здесь валялись какие-то останки от музея - черепа соболей и бобров, кольца для мечения с надписью “БЮН” и огромные груды журналов. Беглым взглядом увидел: “Природа”, “Наука и жизнь”, “Сад и огород”, “Кролиководство и звероводство”, “Вокруг света”, “Овощи и картофель”, “Охота и охотничье хозяйство”. И еще папки какие-то...

Несколько страниц дневника занимают мои записи со слов Кирилла о здешних зверях, о бобрах, которые, по его словам, остались теперь только кое-где. Очень навредила прокладка газопровода Игрим - Серов, который прошел по верховьям левых притоков М.Сосьвы.Там трасса, день и ночь идут по ней большие машины и трактора. Весной и летом на реке полно рыбаков, стреляют бобров, причем многие убитые звери тонут. “А где людей нет, там они есть, особо по малым речкам. Олени и лоси, как их ни бьют, все-таки пока не вывелись, жить еще можно... Хорошая рыба к нам сюда не заходит, она на Большой Сосьве, здесь карась в озерах, где не бомбили, на реке - частик, окунь, сорога. В Шухтунгорте тот год бригада из Березова стояла 2 месяца, заготовили 3 тонны, рыбы не ловили, а пьянствовали...” Полина сдала в ОРС бруснику - 300 кг по 70 копеек кг, другие ягоды только себе. Дичи стало мало из-за охотников и беспризорных собак. “Раньше на речке осенью глухарей штук 50 добудешь на зиму, а сейчас не более десятка”. Много я там записал.

24.10.69. Полнолуние, ясно, с вечера свежая порошка, мороз - 28, а я в резиновых сапогах. Шли с Кириллом на кладбище. Просторный холм, поросший сосняком, припорошенный снегом белый ягель, кое-где брусника и толокнянка-шикша, тут же развалившаяся пожарная вышка. Могила Вадима Вадимовича Раевского с покривившимся деревянным крестом за оградкой, 1909-1947. Рядом Васильев Евгений Васильевич, 1929-1946. Игнатенко говорил: “положите там, где Раевский” - так и сделали. Последней хоронили здесь дитя наблюдателя метеостанции Геннадия Коновалова, женатого на приемной дочери Игнатенко Анне, девочка их родилась здесь, но умерла, когда было три месяца, а старшую увезли. Позднее я встретился с Геннадием, и он рассказывал, каким исключительно тонким знатоком природы был Петр Петрович, знал, где, когда и какая ловится рыба, первым стал разводить в Хангокурте какой-то особенный сорт картофеля, клубни которого выменял во время войны на свои сапоги. Любил зверье, и держал не только скотину и кроликов, жили у них и медвежонок, и лосята...

Но все это - прошлое. А тогда главной заботой для Дунаевых была надвигающаяся угроза подсочки и рубок леса. “Подсочники от Ун-Юганского ЛПХ стоят почти на устье Ем-Егана, на другой год придут сюда, они и на кладбище смотреть не станут, все заподсочат, а потом и вырубят” - говорил Кирилл, и я пообещал ему принять какие-то меры для охраны этого места; про заповедник тогда еще и не думал, хоть бы памятником природы объявить район Хангокурта... Шел весь день до избушки, ноги мерзли. Ночевал с охотником Ивановым, он добыл здесь двух глухарей и двух косачей (я - одного дорогой). За соболей, говорил он, заготовители платят гроши, поэтому их сбывают разным бабам или в поездах.

На другой день, по такому же морозу, мы вдвоем шустро добежали до поселка, я вернулся в Советский, побывал на стационаре Института географии Сибири (разъезд Тугр), где встретился с географом В.С.Михеевым и биологом-экономистом Г.В.Пономаревым, обсуждали ситуацию. Когда вернулся в поселок райохотовед Кочубин, вместе с ним и Пономаревым пошли к Вокуеву, который понимал, как важно сохранить участок таежной природы при таком освоении. Он доверил мне писать проект решения райисполкома с предложением взять под строгую охрану отдельные участки бывшего заповедника. В Главохоту РСФСР направили от райисполкома ходатайство о проведении проектно-изыскательских работ для создания нового заповедника. Побывав на обратном пути в Тюмени и Свердловске, я заручился поддержкой большой науки - академик С.С. Шварц, член-корр. АН СССР Б.П.Колесников, завкафедрой зоологии Тюменского пединститута Ф.Д.Шапошников (он тогда обследовал поселения бобров на реке Ух и дал самые мрачные прогнозы о их будущем) - активно поддержали выдвинутые предложения. Вскоре к ним подключился и В.Н.Скалон, профессор Иркутского сельхозинститута, зоологи Москвы и Ленинграда. В газете “Советская Россия” должна была появиться моя статья “Беды бобровых рек”, но редакция “слегка” изменила заголовок: “Куда девался бобровый воротник?” (опубликована 6.02.1970 г.). Однако и это ускорило ход событий, была создана проектно-изыскательская группа во главе с инженером-охотоведом Борисом Петровичем Иващенко, а я был назначен ее научным руководителем.

 
Научный руководитель проекта заповедника Малая Сосьва (он же - автор книги) на реке Конде в 1970г.

Надо бы рассказать о наших обследованиях Конды в том памятном 1970 году; мы сплывали по ней на резиновых лодках от Пурдана до Турсунта и Чантырьи, преодолев десятки заломов, а осенью “перекинулись” в Хангокурт. Эпопея проектирования заповедника “Малая Сосьва” (такое название тогда предложил Кирилл Дунаев) описана в ряде книг и статей /47, 119/. Приведу еще несколько страничек из своего полевого дневника за сентябрь 1970 г., конечно, с большими сокращениями.

11.09.70 Сборы и выезд на моторке из Хангокурта с Андреем Пановым и Кириллом Дунаевым вверх по реке. Ем-еган прошли в И часов, выше огромная петля реки в 44 плеса срезается перетаской 800 м. Местность становится увалистая, высокие крутые берега, кое-где валуны, небольшие перекаты, самый трудный из них - “полупорог” Тунк-Вэш, там оползни с высокой сопки, приметное место, связанное с Васильевым. Ночевали на левом берегу выше порога.

12.09. Ясный хороший день. К реке чаще выходят довольно хилые боры с примесью березы. Прошли “опорную избу”, от нее справа дорога на Хангокурт (25 км, центральный тес былого заповедника). В 13 ч. вышли на устье Онжаса, впадающего как бы навстречу Сосьве. Признаков бобровых здесь нет, но они должны быть на притоке Онжаса, речке Вае. Кирилл рассказывает, что года два назад плыл на обласе вверх двое суток, но бобров не видел. Прошли устье Него-Супр-егана (не путать с Него-Сапром) и Як-Егана. Не доходя Потлоха стали встречаться бобровые поеди - мелкие ветки тальника. Выше Потлоха на трех песках - кучки заготовленного зверями ивняка, примерно пять постоянных троп, это признаки поселений, две-три норы. На берегу встречаются свежие березовые пни. Обследование отложили до возвращения, чтобы сегодня дойти до Малой Евы. Очень мелко, все время цепляем дно мотором, ширина реки выше Потлоха примерно 20 м, перекатов нет, берега довольно низкие с поросшими ивняком отмелями. Остановились на базе Петра Кузьмича Аксенова, записал его сведения о местных реках. Порхеган - давно не смотрел, но раньше там были бобры. На Большой Еве точно живут, ниже зимника была плотина; должны быть на Туле-егане, Таты-Пандым-егане и Кутеп-егане, раньше были и на Акрыше, но теперь туда подошла “железка”, основан Торский леспромхоз и поселок “Агириш” (искаженное “Акрыш”?). Раньше один бобр жил на Малой Сосьве у Як-егана, а потом ушел к Потлоху. На Малой Еве бобров нет - она каменная, быстрая. “Река Акрыш, святое озеро Еман-Тор, где жили когда-то наши деды и отцы - все эти наши исконные родовые места пошли прахом, ничего не осталось от них”, - с горечью говорили Кирилл и Петр, перебивая друг друга.

13.09. Полнолуние, ночью слабый заморозок, иней, ясное золотое утро. Чуть ниже Малой Евы, на высоком яру в чистом беломошнике изба Чувашова, в которой в прошлом году поселился Петр Аксенов, после того, как лесорубы “выжили” его из Еман-Тора. Лабаз на одном стволе, печка для выпечки лепешек, конурки для собак, небольшой склад, две нарты, берестяная калданка с характерным веслом-пером. Рассказывали про Раевского, как он жил месяцами у кордонов на Ем-егане, Центральном (верховья Конды), Тугре, и везде оставались его записи, их было много, а теперь браконьеры делают из них пыжи. Одна из постоянных избушек Раевского стояла на вырубке, пока не сожгли...

Река выше Малой Евы очень извилистая с отмелями и невысокими ярами. Лес темный (ель с березой), на песках тальники. Стало совсем мелко, идем “ползком”, лодка гонит волну перед собой, словно река поднимается нам навстречу. Толкаемся . шестами, мотор то глушим, то включаем рывком. Поднялись петель 10 до бора, чтобы резать по компасу на юг до Потлоха. Шли с Андреем примерно 9 км, ничего не встретив, кроме следов оленей и погрызов лосей.

14.09. Ясная ночь, луна вставала в елях за Потлохом, утром легкая изморозь. Стали попадаться погрызы берез разной давности, затем свежие лазы и запасы ивняка - явные признаки бобрового поселения, причем по обоим берегам. Жилая нора под левым берегом и “плот” из березняка у входа в нее. Плотина через всю речку, примерно 100 м сразу выше завала из березовых веток около 1,5 м высотой. Слив посередине. Земляная запруда в устье ручья, слабый слив, озерко тихой воды, кочки, согра. Звери валят березы в озеро выше запруды.

15.09. Ясная светлая ночь, хоть бобров карауль. Вышли в 8 утра, маршрут по 2-й террасе бруснично-мшистым бором. К вечеру вышли на М.Сосьву, прошли за день примерно 16-17 км. Здесь (выше Потлоха) поселение бобра-одиночки. Ночевали возле него, дежурили лунной ночью - крутой берег, под ним гнездо (нора и плот), а на той стороне отмель со свежими ходами-тропами.

16.09. Ясно, ночью ноль градусов. Сегодня Кирилл должен нас встречать на устье Потлоха. Оставили ему знак, а сами разошлись - Андрей тем берегом Потлоха, а я вверх по Сосьве. Нора бобра под высоким берегом, там же тальниковый “плот” 4x2 м с ветвями березой закрывает вход. Вернулись к устью Потлоха, куда в 11 ч. приплыл Кирилл.

<< | содержание | вверх | >>