НА СЛУЖБЕ ПРИРОДЕ И НАУКЕ
Документальная повесть о Кондо-Сосвинском боброво-соболином заповеднике и о людях, которые там работали


Глава 4

ЧЕРНЫЕ ДНИ ХАНГОКУРТА И ЕГО ЗАКАТ

Что верно? Смерть одна!
Как берег моря суеты,
Нам всем прибежище она..

“Пиковая дама”, ария Германна

Трудности первых послевоенных лет. Вадим Раевский - автор лучшей книги о соболе - подводит итоги изучения зверей и птиц Кондо-Сосвинского резервата. Болезнь и кончина выдающегося натуралиста. Прекращение научной деятельности и ликвидация заповедника.

“Memento mori!” - помни о смерти! Тяжелая это тема, мы стараемся о ней не думать, но... “Все люди смертны; Кай тоже человек, следовательно, и он смертен” - диктуют нам неумолимые законы логики. Однако же, как писал Лев Толстой, ведь это какой-то там Кай, а не я!..

Загадочных смертей случалось в Хангокурте немало. Был застрелен из тозовки приезжий молодой охотовед в Шухтунгорте (он шел из бани, будучи одет в рубашку Васильева, подозревали покушение на директора, отвечать же пришлось М.П.Тарунину за случайный неосторожный выстрел), утонули в озерах двое старожилов (один из них посягнул на разорение святого лабаза и был наказан своими же родственниками), замерз в тайге старик-татарин К.И.Саиспаев, а его внук умер в поселке от заворота кишок, объевшись с голодухи свежим хлебом. В неполные семнадцать лет застрелился старший сын Васильева Евгений, несправедливо обвиненный в каких-то растратах и недостачах при перевозке продуктов - это было страшным ударом для Марии Александровны и его младших братьев. Но тягостнее других оказалась кончина Вадима Раевского...

Документальных свидетельств о жизни заповедника в последние годы войны сохранилось очень мало. Известно, что в Хангокурте произошел пожар - загорелся магазин, опекаемый М.А.Васильевой; в этом же доме квартировали тогда Дорогостайская и Гарновский. Воду подавали с реки по цепочке людей, огонь удалось потушить, но часть товара сгорела, приезжал следователь, шли разборки. Костин писал мне, что при допросе Васильевой работник следственных органов так хватил кулаком по столу, что разбил толстое стекло, завезенное сюда еще Васильевым. А в первый послевоенный год Самарин велел выжечь по весне траву на правом берегу реки для будущих сенокосов, занялся лесной пожар, горела тайга между устьем Ем-егана и Хангокуртом, чуть не сгорел сам поселок, насилу отстояли, напоминанием об этом остается по сей день старая гарь.

В 1943-1944 годах жизнь в заповеднике совсем замерла, заметно оживившись лишь в победном 1945-м. Основными заботами тогда были сборы средств - удержания из зарплаты в фонд обороны, самообложение, госзаймы итп.). “Вся наша летняя зарплата ушла на погашение займа (2 тыс. руб), а теперь выплачиваем на создание эскадрильи “Заповедники СССР” - писала Е.В.Дорогостайская. Отчеты за тот год, сохранившиеся в архивах, написаны исключительно на обоях. В общем, выживали тогда, кто как мог, испытывали постоянные трудности из-за отсутствия связи с районом, поэтому Самарин решил проложить зимнюю дорогу через тайгу на Обь. К лесоповалу пришлось привлечь всех, кто мог держать топор в руках, в том числе и Раевского. Эта работа в зимней тайге, при очень плохом питании, подорвала его силы - вновь обострился приутихший было туберкулезный процесс.

В своей книге о соболе В.В.Раевский указывает, что его полевые исследования велись до 1943 года, когда он прервал их, переключившись на обработку всех своих материалов, начал писать не только отчеты (он их никогда не задерживал) и статьи, но и будущую книгу о жизни соболя. Весной 1945 года он повез рукопись этой книги в Москву (встретил день Победы на Красной площади), там его очень приветливо встретили все ведущие зоологи столицы: и Сергей Иванович Огнев, с которым Раевский был знаком еще по своим давним подмосковным походам с Каплановым, и Владимир Георгиевич Гептнер, и глава советской экологической школы Александр Николаевич Формозов, ставший редактором будущей книги. В официальном отзыве он позднее писал, что работа В.В.Раевского достойна присвоения ее автору ученой степени доктора биологических наук (это мнение поддержал и С.И.Огнев). Особое внимание Формозов обратил на впервые примененный Раевским метод отлова и мечения соболей - зверька загоняли на дерево при помощи собаки-лайки, а затем ловили либо сеткой-обметом, либо надевая на голову тонкую петлю. Позднее этот способ широко использовал в Баргузинском заповеднике охотовед Е.М.Черникин.

В Управлении по заповедникам Василий Никитич Макаров не только предоставил Раевскому долгосрочный отпуск, но и выхлопотал ему путевку в санаторий “Боровое” для лечения кумысом. Лишь перед самым ледоставом, уже в октябре, вернулся на попутной лодке Вадим Вадимович в заповедник, где в то время произошло немало кадровых перемен.

Демобилизовавшийся после службы В.В.Решеткин оставил Хангокурт, какое-то время он работал в главке, потом был директором ряда заповедников - Клязьминского, Астраханского, Воронежского, Мордовского, в конце жизни оказался в Брянске. Его жена, Н.К. Шидловская, временно исполнявшая обязанности зам. директора по науке, уволилась только в апреле 1946 г. и уехала с детьми к мужу. В октябре 1945 года были переведены в

 
К.В.Гарновский и Е.В.Дорогостайская-ботаники Кондо-Сосвинского заповедника - в первый год своей работы в Хангокурте (1940г.).

Ильменский заповедник К.В.Гарновский и Е.В.Дорогостайская; былой научный коллектив на глазах распадался... Перед отъездом Дорогостайская сдала итоговый отчет на тему “Систематический список цветковых и сосудистых споровых растений Кондо-Сосвинского заповедника” /40/. К.В.Гарновский также успешно отчитался за проведенную им работу, оставив рукопись “Растительность Кондо-Сосвинского заповедника” в двух томах, лишь частично потом опубликованную /30,31/.

В начале 1945 года директор Самарин вновь предпринял натиск на восстановленную в должности научного сотрудника З.И.Георгиевскую, требуя от нее сдачи отчета и грозя уже чуть ли не прокурором за очередной отказ. Вновь и вновь склоняли ее имя и дела на заседаниях научного совета, и опять речь шла об увольнении. Но и самому Якову Федоровичу оставалось недолго директорствовать. Им были недовольны в районе, на одном из заседаний отметили недостаточную его активность в развитии подсобного хозяйства, а также “нечуткое отношение к семьям мобилизованных”. Это выражалось и в том, что с возрастом (бес в ребро!) он начал очень активно приударять за одинокими женщинами-солдатками, особенно привлекала его радистка-метеоролог Саша (Александра Степановна) Полянская, упорно отвергавшая его притязания (“Ох, как я его лупила!” - вспоминала она позднее в письме к А.Костину). Неразделенный роман кончился тем, что Полянская написала жалобу на имя В.Н.Макарова в главк, и дни Самарина были сочтены: в 1946 г. его сменил вновь назначенный директором Борис Михайлович Зубков (1905 г. рождения, окончил сперва лесной техникум, а в 1934 г. и ВЗИПСХ в Балашихе, член ВКП/б/). А еще раньше, в декабре 1945 г., должность заместителя директора по науке занял Петр Давыдович Агеенко, один из ветеранов охотничьего хозяйства Ханты-Мансийского округа. Он родился в 1912 году в Курской области, окончил ВЗИПСХ в Балашихе в 1936 году, некоторое время работал охотоведом в Иваново, затем стал директором очень дальней Тауровской ПОС в Сургутском районе, вскоре перебрался оттуда в Варьеган, что в верховьях реки Аган, там был призван в армию, а после окончания войны получил назначение в Хангокурт, занял “нишу”, освобожденную Скалоном и Решеткиным. Забегая вновь вперед, надо сказать, что П.Д.Агеенко позднее долго работал в Ханты-Мансийске - сперва начальником окружного охотуправления, а затем заведующим опорным пунктом ВНИО.

Здесь автор испытывает некоторые затруднения. Дело в том, что П.Д.Агеенко оставил у многих людей, которым приходилось с ним общаться, не самые лучшие воспоминания: характер у него был не из легких. В письмах ко мне А.Г.Костина есть немало страниц, посвященных Петру Давыдовичу и его приключениям личного свойства в Хангокурте, но приводить их я не решаюсь, равно как и отзыв о нем Скалона. Поэтому лучше вернуться к В.В.Раевскому, одному из немногих, о ком за всю его жизнь никто, кажется, не отозвался худо.

Поскольку сестра Ольга постоянно беспокоилась о далеком брате, Вадим вскоре после возвращения написал ей такое успокоительное письмо:

“Тебя, конечно, интересует, как я питаюсь. У меня ежедневно бывает больше литра молока, приехав, я получил несколько литерных пайков за прошлое время (здесь были сохранены продуктовые карточки), и я привез несколько карточек литерных, которые и разделил между научными сотрудниками и директором. Мне досталось около пяти пайков, и я теперь опять обладаю запасом масла (в 6 кг), ем его, сколько хочу. Получил также лярд /мягкий жир вроде топленого свиного сала, поставляемый нам в годы войны из Америки заодно с памятными старым людям мясной тушенкой, консервированной колбасой и яичным порошком - Ф.Ш./, но еще не приступал к нему, имею также лосиное сало. Променял вперед несколько патефонных пластинок за мясо, которое еще бегает в лесу. Съел за это время 10 кг лосиного мяса. Имею несколько кг сахара, запас муки и пшена. Картошки могу есть сколько хочу, но употребляю редко. 700 граммов хлеба в день мне в этом окружении вполне хватает. Из лекарственных мер следую совету боровского врача и справляю каждый день мертвый час. По утрам пью лосиное сало в горячем молоке (до собачьего еще не докатился). В общем, чувствую себя нормально. На лодке ехал, к сожалению, только половину дороги один, сначала были попутчики и ехали в большой лодке. В общем лодочное путешествие заняло полмесяца. Пока никуда не собираюсь, пишу труды” /архив автора/.

Но не помогло Раевскому ни лечение на курорте, ни хорошее питание, ни лосиное сало в горячем молоке, здоровье его резко ухудшилось, он с трудом мог приходить в лабораторию, чтобы работать, стал брать рукописи и книги домой (жил он в отдельном домике). Кроме нескольких статей, опубликованных позднее в научных журналах, он затеял обработку всех материалов о зверях и птицах заповедника, присоединив к этому, конечно, и свои обширные наблюдения за все годы работы.

А.С.Полянская пишет, что при обострении болезни Раевский порой не мог даже встать и она писала под его диктовку. В ее письме очень много добрых слов о Вадиме Вадимовиче, есть там и такая фраза: “Он был морально устойчив, всегда помогал нам, солдаткам” /архив автора/.

Весной 1946 года Раевский отправил телеграмму Ольге Вадимовне с просьбой приехать в Хангокурт, и она стала собираться в дальний путь к умирающему брату. Сохранилось письмо В.В.Раевского от 19 мая 1946 года с наставлениями сестре, как ей лучше добраться.

“Дорогая Буля! Из-за плохой радиосвязи Хангакурта с Березовым, телеграфная переписка вышла весьма бестолковой и наверное тебя нервирующей. Состояние мое таково: из-за ограниченной оставшейся поверхности легких у меня сильнейшая одышка, не дающая возможности что-либо делать. Заправляю кровать с трудом. Одеваюсь в несколько приемов, после каждого чулка - отдых. Ходить пока могу на расстояние не больше нескольких метров. Стоять на ногах больше 1-2 минут трудно из-за нехватки дыхания. Самочувствие сидя - прекрасное, кажется... /не разборчиво/, но как стану двигаться, сразу вижу, что прикован крепко. Из Березова прихвати отхаркивающих средств побольше. В остальном - никаких других лекарств и вообще ничего не надо. При случае - чай.

В Березове я не имею постоянной квартиры и не могу тебе ничего указать, спал всегда в синем речном вокзале. В Игриме - у председателя колхоза Казиной, хотя ее мужа корчит. В Нерге остановись у Кузнецовой Анны Андреевны и Спиридона Прокопьевича или у моего лучшего друга из хантов Маремьянина Михаила Алексеевича, хотя его жена Арина ворчит. В Шухтунгорте остановись у Малистратовой Таисьи Афанасьевны, хотя она ужасная сплетница и тебе нарасскажет всякого вранья, зато она очень симпатично пьет чай. Жена Костина Зоя Алексеевна Соколова жила в Сергиеве /Посаде/, когда мы там были, чуть ли не на той же улице - она приятный собеседник...

В Березове на почте спроси, есть ли кто из заповедника, когда были, когда повезут почту в Хангакурт. Задай эти вопросы начальнику связи. От нас могут быть Васильев Евгений Васильевич /сын В.В.Васильева/, бухгалтер Пальянова Мария Ивановна, фельдшер, лечащий меня, Тайсин Петр, а также Полянская Александра Степановна, добровольно взявшая на себя труд ухаживать за мной с момента обострения. Все эти люди расскажут тебе, как надо ехать.

Если никого не застанешь, то имей в виду маршрут: Березов - Игрим (ходит пароход “Шлеев”, катера и прочее). В Игриме надо обязательно слезть (если данное судно не идет на Малую Сосву) и ждать пойдет ли какая-нибудь оказия к нам. При этом надо узнать, куда по Малой Сосве идет. Садиться надо только в том случае, если идет до Хангакурта, до Шухтунгорта (останется 150 км) или до Hерги (останется 250 км). Если катер идет до Пунги или лесоучастка, ехать без дальнейших попутчиков не надо, ибо в этих пунктах нет снабжения и оказии для продвижения дальше... Зайди в Березове в райздрав и выясни, как можно перевести меня на инвалидность. Выезд для этого в Березов исключен для меня. Ввиду большого наводнения, в Игриме тебе может быть придется остановиться в Нагорном (есть три Игрима), но там я никого не знаю, хотя возможно, что предколхоза Казина и там имеет дом” /архив автора/.

В Главном управлении по заповедникам Ольге Вадимовне дали командировку, чтобы вывезти Раевского в Москву на лечение (надо сказать, что в главке очень высоко ценили замечательного натуралиста). Вот как она описывает в неопубликованных воспоминаниях свое путешествие.

“От Березова до Хангакурта оставалось 600 км водного пути. До Игрима можно было доплыть пароходом или катером, а дальше надо было ждать оказии. Мне повезло, в Игриме я встретилась с 4-мя девушками-школьницами, возвращавшимися в Хангакурт на каникулы, и Женей Васильевым, старшим сыном бывшего директора. А в Нерге встретились с радистом и метеорологом заповедника, которые приплыли на большой лодке. Ею мы и воспользовались. Всего нас было шестеро, три пары. Обязанности посменные - двое тянут лодку бичевой по берегу, двое на веслах, один на кормовом весле и один на дымокуре (в котелке должны все время гореть и дымить шишки и сухие грибные наросты с деревьев). Ночевать под крышей довелось только в Шухтунгорте. Мне не разрешили сорвать ягоды малины, когда проплывали какое-то “святое место” /75/.

Состояние Вадима было таким тяжелым, что Ольга не могла решиться на совместный с ним выезд и предпочла остаться в Хангокурте. Я.Ф.Самарин оформил ее воспитателем в интернат и по совместительству - библиотекарем заповедника. Прожитый там год был тяжелым, и навсегда отложился в ее памяти. На заседании Московского общества испытателей природы, посвященного памяти Вадима Вадимовича Раевского, она вспоминала:

“Умирал он долго, постепенно теряя силы, в полном сознании, что дни его сочтены, понимая, как одновременно с покидавшими его силами тают надежды и планы. А планы у него были большие. Это были планы, посвященные любимому делу охраны природы. Как ни трагична была его судьба, но он прожил жизнь, работая на любимом поприще, полностью поглощенный своим делом. Он всегда говорил, что жалеет людей, занимающихся нелюбимым делом. Если бы я был богатым человеком, - говорил он, - я бы все свои деньги вложил в то дело, которым был занят всю жизнь” /75/

Летом 1946 года временами Раевскому становилось легче, он вставал, даже плавал с Ольгой на покосы (план по заготовке сена полагалось выполнить каждому из работников заповедника, а был он немалый - 6 тонн). Пока Ольга косила и скирдовала сено, Вадим варил чай у костра, “Это были наши пикники”, - рассказывала позднее Ольга Вадимовна с мягкой улыбкой. Коров имели тогда почти все жители Хангокурта, и Вадим тоже приобрел корову, которая выручала в периоды перебоев с продовольствием. Малолюдный в обычные дни Хангокурт очень оживлялся во время выборов, приезжали манси на оленях, контору украшали еловыми ветками, все приезжие приходили навестить больного зоолога, долго беседовали с ним, сообщая лесные новости.

К сожалению, Зубков, сменивший летом Самарина, и Агеенко отнеслись к больному зоологу, мягко выражаясь, “не лучшим образом”. После того, как вышли сроки всех бюллетеней, и Раевский с 1 марта 1947 г. был отчислен из штата по инвалидности, ему перестали помогать материально и даже забрали из дома всю казенную мебель. А.Г.Костин вспоминал, что при посещении дома Раевских Ольга предложила ему присесть на трехногий старый табурет - дом был совершенно пустым, но ни брат, ни сестра не придавали этому значения и не обращались за помощью. Между тем, большой итоговый отчет зоолога по теме “Инвентаризация позвоночных животных Кондо-Сосвинского заповедника” был сдан в Главное управление по заповедникам в плановые сроки. Он был направлен из главка на рецензию к профессору В.Г.Гептнеру, известному своей строгостью. Вот какой был получен отзыв от этого ученого:

“Работа В.В.Раевского представляет несомненный интерес. Фауна заповедника изучена достаточно полно и подробно, о ней дается ясное и наглядное представление. Список видов, приводимых для заповедника, обширен и включает в себя значительное количество редких или появляющихся случайно. Полнота этого списка объясняется не только тем, что автор работал в заповеднике довольно долго, но и тем, что он строго использовал наблюдения и материалы других сотрудников, в частности, В.Н. Скалона. По ряду видов даны интересные экологические сведения, прежде всего по их стациальному распределению, изменению численности по годам, о сезонных явлениях и т. д. Особенно следует упомянуть о замечательных очерках автора о соболе, бобре и ряде видов птиц.” /архив автора/. Были, правда, и критические замечания, например, о том, что некоторые разделы (о медведе и др.) излишне коротки. В заключении В.Г.Гептнер рекомендовал работу Раевского к немедленной публикации.

Когда об этом узнал В.Н.Скалон, он обратился к В.Г.Гептнеру с протестом, считая, что Раевский не должен быть единоличным автором этой работы. Его официальное заявление рассматривалось на заседании маммологической секции Всероссийского общества охраны природы (“маммология” - одно из названий науки, изучающей млекопитающих) под председательством В.Г.Гептнера, после чего было принято решение о признании двойного авторства. Раевский с этим легко согласился, имеется черновик его очень вежливого, даже с извинениями, письма Скалону, которое Вадим Вадимович написал перед самой смертью и не успел отправить. До сего дня в Госархиве Российской Федерации, что на Бережковской набережной, хранятся два экземпляра машинописного отчета почти с одним и тем же заголовком, но у одного из них автором обозначен В.В.Раевский, а у другого - В.Н.Скалон и В.В.Раевский (более ранний вариант 1941 г).

Приведем подлинные тексты документов в подтверждение сказанному.

“Выписка из протокола заседания Президиума Маммологической секции Всероссийского общества охраны природы от 28.12.1946г.

Присутствовали члены секции ВООП т.т. В.Г.Гептнер (пред.), С.И. Огнев, А.Н.Формозов, Д.МВяжлинский (секр.), председатель орнитологической секции Г.П.Дементьев.

1.Слушали: заявление члена секции В.Н.Скалона, изложенное в его письме на имя В.Г.Гептнера и Г.П.Дементьева

Обсудив заявление Скалона и наличные материалы (прил. 1, 2), а также рукопись Раевского “Позвоночные Кондо-Сосвинского заповедника”

ПОСТАНОВИЛИ: считать, что доля материалов В.Н.Скалона (коллекции, наблюдения, рукописи, а также организация исследований), вошедших в работу В.В.Раевского “Позвоночные Кондо-Сосвинского заповедника”, весьма велика. Ввиду этого считать справедливым оформление этой работы двумя авторами - В.В.Раевским и В.Н.Скалоном или согласование готового текста со Скалоном как с соавтором. Отметить, что материалы В.Н. Скалона в рукописи В.В.Раевского оговорены. Направить выписку из этого протокола Главному управлению по заповедникам при Совете Министров РСФСР, В.Н.Скалону и В.В. Раевскому. Выписка верна - пред.В.Г.Гептнер” /архив автора/.

А вот личное письмо В.Г Гептнера В.В. Раевскому от 1 мая 1947 г.:

“Глубокоуважаемый Вадим Вадимович! Я очень давно не писал Вам, а теперь пишу без особого удовольствия, так как посылаю Вам с этим письмом выписку относительно Ваших и Скалона дел в связи с обработкой Кондо-Сосвинских материалов. Приведенная формулировка может быть Вас и не удовлетворит, но это, пожалуй, все-таки наилучшее, что нам всем удалось найти. Дело вообще мало приятное. Насколько я знаю, Вы как будто не очень возражаете против каких-то форм корпорации со Скалоном, и я надеюсь, что решение указанных лиц не будет идти слишком в разрез с Вашими существенными интересами. Со своей стороны я привел Скалону доводы - насколько я знаю обстановку в Москве - которые должны указать ему, что в создавшемся положении менее всего Вашего умысла и желания преуменьшить деятельность В.Н.Скалона. Я надеюсь, что все обойдется лучшим образом. Видел на днях уже совсем готового к выходу в свет Вашего “соболя” и порадовался за эту превосходную работу Пожалуй, это самое солидное, что мы имеем по соболю в нашей литературе.

Как Ваше здоровье, над чем Вы сейчас работаете и какие у Вас планы на летний сезон? Не собираетесь ли быть в М-е? Буду рад известиям от Вас. Ваш В.Гептнер”. /Архив автора, получено лично от В.Г. Гептнера/.

Письмо пришло в Хангокурт за считанные дни до смерти Раевского.

А теперь снова приходиться заглянуть вперед, в конец 70-х годов, когда я решил опубликовать этот материал о позвоночных Кондо-Сосвинского заповедника через Московское общество испытателей природы в издательстве МГУ. Из двух упомянутых вариантов рукописи взял все-таки тот, что значился под авторством Раевского. Увы, Василия Николаевича, уже нельзя было спросить или уведомить, но его вдова, Татьяна Николаевна Гагина, профессор Кемеровского университета, справедливо указала мне, как научному редактору издания, что Раевский признал авторство Скалона. Однако, учитывая все обстоятельства подготовки этой рукописи, и тот факт, что Раевский очень строго оговаривал в тексте все сведения, принадлежавшие Скалону и другим лицам, было принято решение считать автором только В.В.Раевского, поскольку рукопись все же принадлежит ему. По настоянию редакции, название книги пришлось изменить на “Позвоночные животные Северного Зауралья” (М. МГУ, 1982 г. /85/). Отрывок очерка о бобрах из этой книги приведен в приложении (с некоторыми изменениями и сокращениями).

 
Ольга Вадимовна Раевская рассказывает школьникам о Кондо - Сосвинском заповеднике. (Хангокурт, 1978 г., фото М.И. Гаврилова)

Первым дань памяти Вадима Вадимовича отдал профессор Николай Иванович Калабухов, поместивший в 1953 г. в “Бюллетене МОИП” статью-некролог с перечнем трудов Раевского /50/. Позднее ряд статей об этом подвижнике науки был написан мной /121 и др/. 20 января 1972 г. в Московском обществе испытателей природы состоялось заседание, посвященное памяти В.В. Раевского. Подробно рассказала о нем, его работе и последних днях в Хангокурте Ольга Вадимовна, выступала там и сестра Льва Капланова, Софья Газаросовна, и его вдова Лидия Кастальская, присутствовало немало старых “кюбзовцев” (КЮБЗ - кружок юных зоологов Московского зоопарка, созданный в 1924-м году, куда Лева Капланов поступил в

1925, а Дима Раевский в 1926). И в том же 1972 году Ольга Вадимовна Раевская вместе со своим старым другом Глебом Алексеевичем Трембовельским побывала в знакомом ей Хангокурте, где поставила памятную доску на могиле брата с надписью “Он жил здесь, работал и умер, отдав все силы сохранению природы этого края”. А спустя еще несколько лет одной из улиц районного центра было присвоено имя “зоолога Раевского”. Вот что писал мне в декабре 1971 г. начальник Тюменского охотуправления В.И. Азаров, который собрал много сведений о Раевском во время своих частых поездок по Ханты-Мансийскому округу:

“В Березово, Сартынье, Луговой и других поселках мне неоднократно приходилось слышать отзывы о Вадиме Раевском от очевидцев, которые вспоминали его с подлинным благоговением, восхищаясь его выносливостью, исключительным знанием тайги, повадок зверей и птиц, его поистине богатырской силой (он ходил на каких-то огромных лыжах), энергией и особой добротой, которую он как бы излучал при общении с местными жителями”. И до сего дня этот человек сохраняет особый ореол легендарной личности.

<< | содержание | вверх | >>