НА СЛУЖБЕ ПРИРОДЕ И НАУКЕ
Документальная повесть о Кондо-Сосвинском боброво-соболином заповеднике и о людях, которые там работали


 
Петр Петрович Игнатенко был предан Кондо - Сосвинскому заповеднику до последних дней своей жизни (фото 1940 г.).

Вскоре после Гарновского и Дорогостайской появился в заповеднике еще один новичок, впрочем, не раз бывавший здесь прежде. Это был земляк А.Г.Костина, уроженец Смоленщины, Петр Петрович Игнатенко, которому в то время было около 50 лет (1891 г. рождения). Глубоко преданный делу охраны природы, охотник-таежник, человек с большим жизненным опытом, он некоторое время возглавлял Тимкапаульскую ПОС, а теперь стал сотрудником заповедника и участником новостройки в Хангокурте. Он охотно помогал Раевскому в его работе, вел детальные фенологические наблюдения. Что же касается внутренних распрей, то Игнатенко, как и Раевский, старался в них не вмешиваться.

Из Москвы прислали утвержденное главком “Положение” о заповеднике, согласно которому директор мог разрешать сбор ягод и грибов, а также лов рыбы только для личного потребления своих работников на определенных участках заповедника. Рабочий день устанавливался 8-ми часовой, а для руководства - ненормированный. Было получено множество иных указаний и распоряжений о распорядке дня и трудовой дисциплине.

В том же бурном для заповедника 1940 году вернулся в эти края и Александр Костин. После нескольких лет работы в Алтайском заповеднике, где он впервые в нашей стране организовал вольерное содержание кабарги в целях прижизненного получения от нее мускуса, он вошел в конфликт с другими научными сотрудниками, не был поддержан главком и в конце-концов вынужден был оставить поселок Яйлю на Телецком озере. Он рискнул отправиться в дальний путь по Бие и Оби со всем своим семейством сперва на кержацком плоту, а потом сменил его на гребную лодку под парусом. Семья понесла заметные потери: простудившись, умерли сын Стасик и мать его жены Зои, похоронили их уже в Самарово. Сначала Костин работал в Березово, затем некоторое время в окружных органах системы , Заготживсырье в Ханты-Мансийске, но его по-прежнему тянуло в тайгу, и он решил податься в одну из малососьвинских промыслово-охотничьих станций /ПОС/. Обратимся снова к его воспоминаниям.

“Холодным январем 1941 года я вновь появился в знакомом мне Шухтунгорте, чтобы через Хангакурт и Ханлазин ехать на оленях в Тимкапауль. В то время заповедник менял свою резиденцию - перебрасывал постройки из Шухтунгорта в Хангакурт, где была теперь его центральная усадьба. Уже увезены были дом Васильева, биопункт, здание интерната. Зимняя дорога в Хангакурт была хорошо наезжена. Рабочие собирали и строили новые дома в Хангакурте. Васильева сменил Самарин, мужик-сибиряк, о котором мне доводилось слышать всякое... Заместителем Самарина был Скалон, который создал там острейший конфликт, разбив заповедник на два лагеря. Но по сравнению с прошлым финансовое состояние и научная деятельность заповедника очень окрепли после перехода его в систему главка по заповедникам. Вовсю шла интенсивная стройка, работал научный коллектив, проводились учеты и наблюдения. Я бы мог тоже податься в заповедник, но еще не зажили алтайские обиды...

В Ханлазин я добрался вместе с директором Шухтунгортской ПОС С.В. Дружининым и остался там ждать обещанных мне оленей. Но прождал несколько дней понапрасну. Хлеб и продукты у меня кончились. Здешние охотники - братья Егор и Вася Езины - были на промысле где-то на Тула-егане. В

 
Лабаз - надежный способ сохранения вещей и продуктов в тайге.

Ханлазине оставалась только жена Егора с ребенком, у нее тоже есть было совсем нечего. До ближайшего в сторону Тимкапауля селения Еманкурта было 12 км, но пройти их можно было лишь на лыжах, которые я не взял. У жены Егора Таисьи оказались совсем маленькие “женские” лыжицы, я не мог на них встать. Сидели мы с ней голодом два дня, потом я проснулся от какого-то странного запаха, явно пахло детскими пеленками... Но, когда вышел из своей комнаты (дом был на две половины), Таисья встретила меня извиняющейся улыбкой: “я, Костя, черный суп варю...” (остяки часто звали меня Костей). Я не понял: “какой черный суп?” Отвечает: “из старых костей. К вечеру уварится”. Когда стало темнеть, она позвала “обедать”. На лабазах у хантов бывали целые груды сухих костей (лосиных или оленьих), хранившихся годами, почерневших, заплесневелых. Ведь они раньше добывали лосей “загородами”, били по 15-20 зверей за зиму, а кости берегли впрок годами на случай голода. Вот из таких-то костей и сварила Таисья “черный суп”.

К вечеру, сварившись, кости перестали пахнуть, с них можно было снимать разварившиеся сухожилия и клочки мяса. Голод не тетка, пришлось есть...” /59/. Но прервем рассказ Костина, чтобы процитировать известные стихи, написанные позднее К.В.Гарновским:


Сэмпл-Тэнут /Черный суп/
Ешь лосятину вареную, кости с мозгом разбивай.
Эти кости раздробленые ты собаке не бросай.
Собирай от раза к разу их, собирать их не ленись.
Пусть под крышею лабазною накопляются они.
И зеленая, и черная, накопляясь здесь и там,
Плесень выступит узорная по слежавшимся костям.
Пусть лежат они до времени, ждут, покуда не придет
На беду лесному племени трудный год, голодный год.
До отказа проморожена, Голод выпустит тайга,
И хозяином непрошенным сядет он у очага.
Жутко в мутные глаза его глядеть не ночь, не две,
И с берестяными пайвами выйдут женщины за дверь.
И, шатаясь, обессилены, из лабаза принесут
Кости старые, лосиные, чтоб варился черный суп.
Будет пламя разговаривать, будет варево кипеть,
Хоть и тяжкий дух от варева, все же можно потерпеть.
Все же можно деревянною ложкой черпать без конца,
Как на свет родиться заново, утирая пот с лица.
И тогда руками жадными тощий Голод разведет,
Дверь откроет, раздосадован, что добычи не возьмет.
И оглянется с опаскою, и усядется у пня,
На жилье зубами лясгая, как собака на слепня.
Поднимая морду серую, злобно, с пеною у губ,
Поминая всяко первого, кто придумал Черный суп /33/.

Это документально-стихотворное свидетельство из жизни охотников-хантов было опубликовано в книге Кронида Всеволодовича и перепечатано позже в альманахе “Охотничьи просторы”. Мне (автору этой книги) думается, что, даже если бы Кронид Гарновский не написал бы ничего, кроме этой притчи, она гарантировала бы ему большой успех. А он написал еще много хороших произведений. Но послушаем рассказ Костина дальше:

“На другой день я все же рискнул встать на женские лыжи и пошел в Еманкурт, надеясь достать там рыбы или мяса. Путь в 12 км занял весь день и только вечером я подошел к селению из одной юрты и двух лабазов. Здесь теперь жил со своим слепым девяностолетним отцом-шаманом егерь заповедника Николай Андреевич... Дом-юрта словно втиснулся среди сосен, между ними горел костер, над которым висел огромный круглый котел - варилось мясо. Шесть-семь собак подняли, конечно, громкий лай. Встретили меня очень настороженно. Когда мясо уварилось, семья приступила к ужину. Николай (ему было лет под 60) положил в большую миску мяса и подал слепому старику, тот положил ее себе на колени и начал есть. Остальные брали мясо сами из большого деревянного корытца. Мне дали в небольшой миске 3-4 куска величиной с кулак каждый. Хлеба не было. Я откусил и почувствовал, что у меня в зубах какое-то мыло... Жевать было невозможно, выплюнуть - неудобно. Я проглотил, но больше взять в рот не мог, сослался на больной желудок и ограничился чаем. После целого дня ходьбы это было большим испытанием. Оказалось, что мясо добыли еще в сентябре и хранили подвяленным в лабазе. Оно не тухнет, не издает запаха, но становится мягким, скользким и есть его с непривычки невозможно. Утром меня угостили вареной щукой. Однако, когда я стал просить мяса или рыбы для себя и Таисьи, Николай отказал наотрез. Я стал прощаться, вынул пять рублей “за ночлег и угощение”. Когда увидели, что у меня есть деньги, дали мне большую щуку, кг на 12, и я отдал еще 10 рублей, все были довольны, а я вернулся в Ханлазин. Щуки хватило на два дня, олени же пришли на 15-й день ожидания, когда все сроки прошли, и, вместо Тимкапауля, я поехал на них назад в Шухтунгорт.

 
Избушка охотника-ханта, Григория Прокопьевича Смолина в Тузингорте (фото автора, 1970 г.).

Ханлазинская дорога выходит к юртам Тузингорт (между Хангокуртом и Шухтунгортом), приехали мы туда под вечер. Там было две избы хантов - Григория Смолина и Татьяны Морщиковой. Изба Смолина была сплошь набита народом - работников заповедника вызвали повестками в райвоенкомат. Среди других был и В.Н.Скалон, с которым я тогда познакомился. Прежде всего он попросил разрешения воспользоваться моим отчетом о перевозке бобров в 1935 г. Я, конечно, дал свое согласие...” /59, 128/. Кстати сказать, отчетом Костина Скалон для своей монографии по бобрам не воспользовался.

Все это происходило уже в начале 1941 года, но никто, конечно, не мог предположить, что он должен принести всей стране и народу; жизнь шла своим чередом. Какие-то слухи о раздорах в Кондо-Сосвинском заповеднике, повидимому, дошли и до столицы, потому что под конец зимы появился в Хангокурте представитель “из самой Москвы” - инспектор Главного управления по заповедникам Иван Осипович Черненко, небольшого роста человек довольно неопределенного возраста. Он остановился у Васильева и на проведенных собраниях не скрывал, что стоит целиком на его стороне. Сколько же взаимных упреков и прямых обвинений зафиксировали дотошные протоколы собраний, которые вела обычно Е.В.Дорогостайская как секретарь научного совета заповедника. Этот совет был учрежден в январе 1941 г., в его состав входили Самарин, Скалоны В.Н. и О.И., Васильев, Раевский, Георгиевская, Дорогостайская, Гарновский, радист А.С.Полянская, лаборант А.А.Ячигин - так они и заседали. Гремел Скалон, упрекая Васильева в том, что тот сквозь пальцы смотрел на браконьерство, на регулярную добычу бобров непосредственно в заповеднике. А такие факты были установлены, в частности, при осенних учетах по реке Есс, и Васильев вынужден был их признать, более того, он соглашался с тем, что фактически допускал добычу этих зверей, видя в этом насущную необходимость аборигенов: “без струи местные люди обходиться не могут”, - говорил он, однако

 
Отловы бобров на Малой Сосьве подчас приводил к гибели зверей (автор неизвестен, середина 1930-х гг).

Скалон не хотел даже слушать этот довод, доказывая, что “нельзя было брать в охранники браконьеров”. Васильев мог бы напомнить, что еще в 1927 г. он настаивал на завозе сюда бобровой струи (в то время она изредка распространялась через аптеки, это была импортная продукция из Канады), что он защищал интересы людей коренных национальностей. Другое дело, что прямой урон бобровому поголовью принес организованный Васильевым отлов бобров для питомника, для перевозки на Демьянку, этого тоже нельзя отрицать. Учеты показали, что численность бобра по всему Кондо-Сосвинскому заповеднику за годы его деятельности довольно существенно снизилась, и это было теперь главным обвинением Васильеву. Защищал его М.М.Овсянкин, говоривший, что сократилось число бобров даже на священной реке Ух, где никто не смел их трогать (“там ханту даже ни ягодки, ни травинки нельзя сорвать”). Раевский тоже заметил, что стало меньше бобров на Пурдане, где не было браконьерства, эту же позицию отстаивала Георгиевская. Так возникло мнение о неких природных факторах, влияющих на сокращение бобрового поголовья. В резолюции совета записали сперва формулировку “положение с бобром создалось угрожающее”, но на следующем заседании, после долгих споров, длившихся часами, переправили на “неблагополучное”, потом добавили все же “весьма неблагополучное” /6/. Несмотря на это, ревизор Черненко упорно брал Васильева под защиту, упрекал Скалона в плохом руководстве научной работой, ибо Георгиевская отказывалась оформить хотя бы предварительные отчеты о своих уже многолетних наблюдениях. Она в самом деле не могла представить результаты своих полевых работ. “Да, я ленивая, неумелая, у меня все равно ничего не получится” - заявляла она на собраниях даже с некоторым вызовом, и все это заносилось в официальные протоколы, причем от помощи коллег она отказывалась.

“Ох, уж эта Зоя Ивановна! - писал Гарновский. - Интеллигентная женщина, окончившая два вуза, она ведет спартанский образ жизни. В ее комнате почти никакой обстановки. Спит почти на голых досках, только что рахметовских гвоздей не хватает. Зато косматому беспородному псу Дружку устроено удобное ложе, накрытое цветастым покрывальцем. Для него - лучшая еда, себе же - что придется... Она болезненно обидчива, из своих наблюдений никак не может сделать связную рукопись - в этом ее трагедия. И Скалон не может руководить ее работой, из-за ее нежелания вообще иметь с ним дело (она преклоняется перед Васильевым)” /33/.

Действительно, В.Н.Скалон в одной из своих докладных директору писал, что “в целом работа Георгиевской проведена с предельной бессистемностью и неумелостью, она должна считаться вовсе невыполненной, причем без достаточных на то оснований” /6/.

Обсуждали на научном совете работу Васильева об ондатре, и, как ни придирался к ней Скалон, который видел в новоселах лютого врага бобров и вообще был против акклиматизации новых видов, включая и ондатру, и американскую норку, и баргузинских соболей, она была все же одобрена, также как и полевые исследования Раевского по соболю.

После отъезда И.О.Черненко все в заповеднике были уверены, что Скалона снимут. В одном из решений совета даже записали, будто бы замдиректора по науке “создал в коллективе нерабочую обстановку”, да и сам представитель главка вовсе не скрывал своих предпочтений. Вот что Черненко самолично писал Костину в феврале 1941 г. сразу после отъезда:

“Сейчас сижу в Березовском аэропорту в ожидании самолета на Тюмень. Хотел было заехать в Ханты-Мансийск, но нет времени. Возможно, что придется быть в Ханты-М по вопросу оформления новых границ заповедника, если мне это будет поручено. Здесь дело не в корнях глубокого прошлого, а в гнили настоящего. Отцом склоки был Скалон, который своим делом не занимался, а только критиковал прошлую работу Васильева, причем без всякого учета возможностей того времени, когда у заповедника за 10 лет сменилось 6 наркоматов и около 10 главков. Кроме того, Васильев не получил за 10 лет и половины тех средств, которые были отпущены заповеднику за последние только два года. Самарин же, вместо того, чтобы решительно повернуть Скалона лицом к тому делу, для которого он, собственно, и был послан, сам поощрял склоку. Написали они статью о Кондо-Сосвинском заповеднике в журнале “Омская область”. Вы наверное ее читали. В этой статье описывается, как зимой в заповеднике, как весной, как там птички чирикают, а слышал ли Скалон, как они “чирикают”, когда он, работая в заповеднике третий год, и в заповеднике-то почти не был. Для укрепления своего лагеря Скалон тянул к себе на работу в заповедник и вашего Жбанова. Скоро весь этот лагерь полетит к чертовой матери...” Заканчивал эти откровения московский ревизор так: “Поездил я здесь на оленях, и дай бог мне на них больше не ездить” /59/.

 
Евфимья Ивановна Дунаева, бабушка Кирилла Андреевича, пользовалась большим уважением на Малой Сосьве.

К этому можно добавить, что И.О. Черненко работал в заповедной системе еще долго, побывал он и директором Лапландского заповедника, где ему наверное пришлось вновь посидеть в оленьих нартах... Личные отзывы В.Н.Скалона о Черненко, имеющиеся в его письмах, я опускаю. И в то время, и позднее Скалон во всеуслышание обвинял Черненко в сборе обильной пушной дани от Васильевых, проще говоря, в получении взятки, и уже стал готовиться к отъезду. Однако Скалону только дали выговор за плохое руководство работой Георгиевской, тогда как

Васильеву было предложено переехать на работу в Печоро-Илычский заповедник, расположенный в самых верховьях Печоры к западу от Урала. Той же весной, когда еще лежал снег, Васильев отправился туда в присущем ему прежнем романтическом стиле - на оленьих нартах, арендовав их по старой дружбе у манси Дунаевых. Они держали сравнительно много оленей, верховодила там жена (позднее - вдова) Василия Дунаева Евфимья, которую чаще называли “Ахимкой”. О ней вспоминают как об очень властной и решительной женщине, она пользовалась уважением по всей округе. Дунаевы совершали порой на своих оленях довольно дальние поездки - и не только в Тимкапауль, но и дальше, в Няксимволь или в предгорья Урала, где тоже можно было нанять упряжку. Как вспоминала М.А.Васильева, ее неугомонный супруг выехал на оленях из Няксимволя или Усть-Маньи, затем, поднимаясь по Северной Сосьве, перевалил

 
Василий Владимирович Васильев в самом расцвете сил со своей верной лайкой Язвой (фото из архивов Кондо-Сосвинского заповедника, автор, скорее всего, С.А.Куклин).

Уральский хребет и оказался в истоках Печоры (в свое время такой маршрут совершил Лев Троцкий, бежавший из Березовской ссылки). Далее Васильев спускался по реке на лодке до центральной базы Печоро-Илычского заповедника, располагавшейся в поселке Якше. Но тут видимо сказалось переутомление, и основатель Кондо-Сосвинского резервата, “Васька-Ойка-Суд - Югорский Кожаный чулок”, Василий Владимирович Васильев скоропостижно скончался. Рассказывали, что сердечный приступ с ним случился, когда он выступал с докладом, причем произошло это в день начала войны, а конец наступил неделю спустя, в больнице, от инсульта. Сообщение об этом пришло в Хангокурт лишь пятого июля и Марья Александровна не смогла быть на его похоронах.

Между тем, в заповеднике хозяйничали Яков Самарин и неутомимый Скалон, не дававший покоя ни себе, ни другим. За сравнительно недолгий срок он сделал там очень много, причем вовсе не ограничивался писаниной, хотя и таскал порой свою пишущую машинку даже в дальние юрты. Он обладал уменьем сконцентрировать, сжать время, выжать из суток 48 часов, а из месяца - шестьдесят дней. Для него не существовало не только понятие безделья, но и отдыха - он только менял формы активной деятельности. Иной раз Скалона представляют кабинетным ученым, “книжным червем”, тогда как он был отличным полевиком, имел огромный экспедиционный опыт. За время работы в заповеднике им были собраны обширные зоологические коллекции, включающие не только птиц или мелких грызунов, но даже таких зверей, как волк, лось, северный олень и иных, добытых им самолично. Конечно, он не ходил неделями по тайге, как Раевский, избегал ночлегов у костров, очень любил семейный уют, но прекрасно ориентировался в урманах, быстро разобрался в местных тесах-юшах, установив, кто из хантов и манси был хозяином тех или иных угодий. В подтверждение этого приведем несколько отрывков из его известной монографии “Речные бобры Северной Азии”.

 
Святой лабаз Маремьяниных между устьем Ем-егана и озером Хане-Тув (подпись Е.В.Дорогостайской к фото К.В.Гарновского, 1941 г.).

“Главные промысловые тесы на территории нашего заповедника пролегали, считая от р. М.Сосвы, так: (см. карту) Улейн-Юш (юш - тес по-хантейски) от Хангакурта шел, пересекая правые притоки Ем-егана, включая главное святое место хантов, на истоки Конды и через них протягивался до Арантура. В своей северной половине он принадлежал роду Маремьяниных (искони шаманскому)...

Хонтанта-юш (хантейское название р.Конды) - от Хангакурта на верховья Конды (проложен без компаса по ровной прямой) - им владели Марсыновы из Нагакурта и Тебетовы из Лохтокурта (на Оби напротив Шеркал).

Нюрух-юш - от Тузинкурта на М.Сосве на истоки Нюриха и далее за Арантур. Им владели Игнатьевы из Шухтунгорта и заброшенного Теускурта.

Ух-юш - От Ханлазина на р.Ух и вдоль нее на Ессунт и Арантур. Им владели на севере Езины из Ханлазина, а в прежнее время - с Алексеевыми из юрт Алапанских на Оби /там-то и жил посланец И.С.Полякова - Ф.Ш./.

Емункорт - Усть-Тор - далее уходящий в пределы тапсуйских вогул. Его хозяевами были Езины из Емункорта, этот тес давал ответвления на Потлох и Него-Супр-еган” /93/. Далее Скалон доказывает, что основным “центром внимания” при этом древнем охотустройстве был именно бобр.

“Распределение речек было следующим: вершина М.Сосвы (населенная бобрами!) со всеми притоками до Потлоха, а также истоки Уха, были вотчиной обширной семьи Езиных с родичами. В тех же пределах было и важное “Святое место” - священное озеро Емун-Тор.

Него-Супр-еган, Худим и Б.Онжас принадлежали Смолиным. Малый Онжас и Вай - Лырщиковым из Нерги. Ем-еган и Адем-Немп-еган считали за Маремьяниными. Него-Сапр, Аны-вой, Мань-вой и верхняя половина Есса разделялась между Алексеевыми с Оби и жителями Ессунт-пауля в устье Есса. Ух и Нюрих принадлежали жителям Арантура. Вершина Нюриха, весь Наг и Пурдан - Лырщиковым из Нерги... Еготьей владели жители Ессунта, а Конда находилась в смешанном пользовании.” /там же, с. 127/.

Справедливо сказать, - это отмечает сам В.Н.Скалон в своей книге, - что большую помощь в сборе всех этих сведений ему оказали, конечно, местные жители, в частности, уже знакомый нам М.М.Овсянкин и уже упомянутый ранее охотовед Е.С. Жбанов. Он не оставил ни книг, ни статей, но В.Н. Скалон сообщал о нем следующее:

“Жбанов Евгений Сергеевич. Охотовед. Ряд лет проработал в бассейне р.Конды, а в 1940 г. на р.Тапсуе. Глубоко изучил промысловую фауну местности, особое внимание уделяя бобру и соболю. Собрал много интересных и новых сведений о бобрах, частично изложенных в отчетах. Автору сих строк /Скалону - Ф.Ш./ сообщил много существенных данных.

С глубоким сожалением я должен отметить, что этого замечательного натуралиста-самородка уже нет в живых. Призванный во время войны в армию, он с конца 1941 г. беспрерывно находился на передовых позициях и, награжденный многими орденами за доблесть, безвременно погиб при взятии Кенигсберга, оставив по себе лучшую память у всех, кто его знал” /там же, с.35/. Нам остается только молча преклонить головы...

Мне доводилось слышать упреки в адрес В.Н.Скалона, воспользовавшегося материалами Е.С.Жбанова. Но Василий Николаевич дал об этом разъяснения в своей монографии. Во вступлении к разделу “Очерк образа жизни бобров Кондо-Сосвинского очага”, Скалон прямо пишет: “Наиболее ценным и важным дополнением к собранным мною материалам по данному разделу служат наблюдения Е.С. Жбанова, которые он, с характеризующей его любезностью, сообщил мне в частных письмах, предоставив их в полное мое распоряжение. Сообщения его настолько интересны, что я в большинстве случаев помещаю их целиком, подвергнув лишь некоторой переработке и комментированию”. Добавим, что этот раздел находится с 49-й с. по 74 с. и многие абзацы взяты в кавычки. Таким образом, В.Н.Скалон сберег имя и сведения Е.С.Жбанова для науки.

<< | содержание | вверх | >>