НА СЛУЖБЕ ПРИРОДЕ И НАУКЕ
Документальная повесть о Кондо-Сосвинском боброво-соболином заповеднике и о людях, которые там работали


Но вернемся к делам заповедника. Его ведомственная подчиненность постоянно менялась, хотя он и оставался “охотхозяйственным”. Но если первым его хозяином был Наркомат земледелия, то уже через год руководство перешло к Высшему Совету Народного Хозяйства, а затем к Наркомснабу (Наркомат снабжения). Все эти перемены требовали смены бланков и печатей, а это было не просто в тех условиях, когда одна поездка в райцентр занимала более недели...

Приказом N 61 от 30 января 1931 г. в заповедник был зачислен первый научный сотрудник - Михаил Петрович Тарунин, а его жена (к сожалению, мне известны лишь ее инициалы - Л.А.) стала работать лаборантом Уральской охотничье-промысловой биостанции, размещавшейся в том же Шухтунгорте, практически совместно с конторой заповедника. М.П.Тарунин родился в Тобольске в 1889 г., рано начал работать препаратором в Тобольском губернском музее, проявляя большой интерес к естествознанию. В 1913 г. он поступил на Санкт-Петербургские сельскохозяйственные курсы, а через год был взят на фронт, ранен и в 1919 г. возобновил прежнюю службу в Тобольске, сделав много полезного для отдела природы краеведческого музея /7/.

В Шухтунгорте он вместе с женой совмещал работу как сотрудник СУГОЗ и заведующий биопунктом, увлеченно изучал местных птиц, оставил по себе добрую память как орнитолог. Но воспоминаний о нем в архивах заповедника и его сотрудников не сохранилось, ибо работал он недолго и уже в 1932 г. уехал. О его орнитологических находках говорится в сводных отчетах и книгах по фауне заповедника /85/, но лишь после его кончины (он умер в 1957 г.) в ежегоднике Тюменского краеведческого музея вышла в свет его статья “Птицы реки Малой Сосьвы” /105/.

 
Вадим Вадимович Раевский в первый год своего пребывания на Малой Сосьве (1933 г.).

Летом 1933 г. в Шухтунгорт впервые приехал молодой зоолог Вадим Раевский, получивший назначение заведующим Уральского охотбиопункта при СУГОЗе. Здесь он познакомился с Васильевым, получил разрешение на проведение обследований, начал сбор от охотников материалов по питанию белок и соболей. Очень рослый, широкоплечий, 24 лет от роду, с ярким румянцем во всю щеку, он проводил большую часть своего времени в тайге. Вот какая заметка была им опубликована в 1934 г. в газете “Известия” под рубрикой “Блокнот натуралиста”.

“В центре Северо-Уральского боброво-соболиного заповедника, что находится в 300 км от города Березово на Оби, мне удалось найти забытую населением реку Пурдан. В ее верховьях мы обнаружили колонию речных бобров, превосходящую размерами своих сооружений все известные в нашей литературе примеры. Река, много раз обходившая стороной все воздвигаемые бобрами плотины, доставляла эти животным много хлопот. Чтобы окончательно обуздать реку, бобрам пришлось пустить ее по новому руслу. Для этого они построили семь плотин общим протяжением более 50 м. Эти постройки из ила и веток достигают в ширину двух, а в высоту (от дна) трех метров. Они настолько прочны, что выдерживают напор весенних вод и на вид кажутся монолитными...” (цитировано по книге В.А. Львова “Бобры и их разведение”, М.-Л.,КОИЗ,1934, с.27).

Да, были люди в то время! Не только таких бобровых плотин, но и личностей, подобных Вадиму Раевскому, найти теперь там вряд ли удастся... Вадим Вадимович мог бы стать героем специального повествования, но и в этой книге он будет занимать весьма видное место. Поэтому уделим внимание его биографии. Основные сведения о нем мне известны непосредственно от сестры зоолога, Ольги Вадимовны, с которой я познакомился в Москве в 1970 г. и общался с нею до самой ее кончины в 1980-м году.

Родился В.В.Раевский в 1909 г. в г. Воронеже. Его отец, Вадим Игоревич, служил в земской управе, издал ценный сборник статей о своем крае. Сам дворянин (хотя и не столь знаменитого рода, как известный генерал или декабрист), он был женат на дворянке Екатерине Сергеевне Мещерской (имя тоже громкое), у них было трое детей - старший Сергей, средняя Ольга и младший Вадим, названный в честь отца. Когда грянули Октябрьские события, Вадим Игоревич стал работать в системе снабжения, был командирован в Уральск, там почему-то арестован и погиб в холерном бараке. Мать, работавшая сестрой милосердия, подвергалась преследованиям как “бывшая” (дворянка), ее то арестовывали, то выпускали, дети же подчас оказывались без присмотра. Вадим бегал по улицам раздетый и разутый, а к тому же и голодный, именно тогда подхватил он начальную стадию туберкулеза. Позднее родственники выхлопотали для осиротевшей семьи вызов в столицу, но и там жизнь была очень трудной. Вадим проявил большой интерес к познанию живой природы, еще в школьные годы стал активистом знаменитого КЮБЗа (кружок юных биологов московского зоопарка). Его ближайшим другом в Москве был Лев Капланов, тот самый легендарный таежник-натуралист, который работал в 1930-х гг. на Демьянке и ходил охотиться на диких оленей “на Кондинскую сторону” /50/. Кстати сказать, он был знаком с Васильевым, сохранились письма Капланова к нему /52/. В наши дни имя Льва Капланова носит Лазовский заповедник в Приморье - ранее он назывался Судзухинским; в 1941 г. Лев Георгиевич стал его директором, а в 1943 г. был там злодейски убит. Раевский и Капланов, близкие друзья с раннего детства, оба страстные любители животных, не только вместе изучали зверей сперва ближнего, а потом и дальнего Подмосковья, но и написали несколько совместных научных работ о фауне Подмосковья и Верхневолжья /51/. С другим своим другом, Н.И. Калабуховым (впоследствии известным профессором, автором интересной книги “Жизнь зоолога” /М.,МГУ, 1978/, где несколько страниц посвящено Раевскому и есть его фотография), Вадим ездил на юг, в ставропольские степи, где изучал биологию грызунов в очагах чумы. Ему даже удалось разработать особый метод учета мышей и полевок с помощью мечения зверьков. Калабухов писал Вадиму в Шухтунгорт, убеждая его продолжить начатые работы в Ставрополье, и поэтому Раевский решил покинуть Уральскую биостанцию. В том же 1934 г. он встретился в Ростове-на-Дону со своей однофамилицей (а может быть и дальней родственницей) Анной Феофиловной Раевской, микробиологом, которая стала его женой. Она вскоре получила назначение в Барнаул и уехала туда вместе с мужем.

Прервем рассказ о Раевском и вернемся к текущим делам заповедника. В 1934 г. Правительство РСФСР вынесло постановление “О мероприятиях по увеличению запасов соболя”, в котором говорилось о необходимости “признать с 1935 г. государственными следующие собольи заповедники, включив их в систему Народного Комиссариата внешней торговли СССР:

...Кондо-Сосвинский (Омско-Иртышская область) боброво-соболий заповедник на восточном склоне Северо-Уральского хребта в границах, установленных постановлением быв. Уральского облисполкома от 25.02.1929 г.” (опубликовано в сб. “Природа и социалистическое хозяйство т.7, 1934, стр.223; пост, от 01.11.1934 г. за подписью М.Калинина и А.Киселева). В том же постановлении упоминались и другие охотхозяйственные заповедники - Байкальский, который был создан еще в 1921 г. по инициативе Ф.Ф.Шиллингера, но на самом деле в то время не существовал, а также Баргузинский и Кроноцкий.

Это было очень важным событием, государственный заповедник сразу вырос в глазах местного руководства. Хозяином его стала теперь Обь-Иртышская областная контора Союззаготпушнины Главного управления пушно-мехового хозяйства Народного Комиссариата Внешней Торговли в г. Омске. И со всем этим начальством от Омска и Тюмени до самой Москвы. Васильеву пришлось заново налаживать рабочие контакты...

Знаменательным выдался для Васильева и 1935 год, когда он выезжал не только в Тюмень и Москву, но, по заданию высшего (союзного) пушно-мехового начальства, ездил еще и в Баргузинский заповедник для “обмена опытом” (то ли ради создания на Малой Сосьве соболиного питомника, то ли, - как писал мне Костин, - для изучения методов учета соболей). “Васька-Ойка-Суд” поехал не один, взял с собой двух помощников, самых лучших охотников-соболятников, верных ему Сидора Марсынова и Михаила Маремьянина. Они долго не соглашались ехать, да и вся их родня была против. По древнему поверию хантов далеко отъезжать от родных мест не полагалось, даже на Обь опасались они ездить. Вот как рассказал мне о той поездке все тот же Александр Костин.

“Не знаю, как уж удалось Васильеву уговорить охотников, ведь было известно, что несчастья потом коснутся и всех родственников. Но все же они поехали, очень удивлялись горам и Байкалу, учет соболей провели и вернулись обратно. Вскоре у Сидора Марсынова стали отказывать глаза, один вообще закрыло бельмом, а другой стал плохо видеть. У сына Маремьянина на охоте разорвалось ружье, и он погиб. Это случилось сразу по возвращении отца, осталось у Михаилы три дочери. В тот же год одна из них убежала на Обь с каким-то пришлым охотником, что было большим позором для родителя. Об этом рассказал мне сам Васильев в 1935 г, говоря: “для нас это простое совпадение, а для них подтверждение поверью. Кто теперь поедет?” Но не знал он, что случится позже...

Вторая дочь Михаила Маремьянина спустя несколько лет замерзла, когда шла в гости в Нергу. Подробностей я не знаю. Третья дочь вышла замуж за ханта Аксенова и перебралась к нему в Еманкурт, но недолго пожила с ним. Как-то уже после обеда взяла ружье и пошла в тайгу, сказавши: “может копалуху /глухарку/ стрелю или пальника /тетерева/”. Ушла и... заблудилась. Нашли ее через день под деревом, уже замерзшей. Вскоре умерла и жена Михаила, и он доживал свой век один у чужих людей. Сидор Марсынов, также похоронив жену, совершенно ослеп. С трудом устроили его в дом престарелых, где он умер в полном одиночестве” /59/. Вот и не верь предсказаниям предков! Да и судьба самого Васильева была, как нам предстоит узнать, далека от счастливой...

Еще в 1934 г. Северо-Уральский совхоз был преобразован, вместо него организовали четыре производственно-охотничьи станции (ПОСы) - Тимкопаульская (на Тапсуе), Шухтунгортская на Малой Сосве, Холодненская (она вскоре была закрыта) и Супринская на Муломье. Постановлением Президиума ВЦИК от 1 июня 1934 г. СУГОЗ был переименован в Кондо-Сосвинский государственный заповедник.

Но на этом ведомственные преобразования не кончились. Дело в том, что кроме таких специализированных охотничьих заповедников, как Баргузинский, Кондо-Сосвинский и Кроноцкий, существовали еще и другие заповедники в системе Наркомата просвещения, которые уделяли больше внимания охране природы и науке (например, Астраханский, Крымский, Кавказский и др.). В 1933 г. они вошли во вновь созданный Комитет по заповедникам при Президиуме ВЦИК, председателем которого был заслуженный большевистский деятель П.Г.Смидович, хотя фактически руководил им известный энтузиаст охраны природы и заповедного дела В.Н.Макаров/118/. После смерти Смидовича в 1935 г. председателем Комитета по заповедникам стал другой старый большевик, К.М.Шведчиков. Макаров же, будучи его заместителем, видел в заповедниках отнюдь не охотхозяйственные, а сугубо природоохранные и научные учреждения, хотя “в духе времени” занимался и акклиматизацией животных. Этот Комитет ставил перед правительством республики вопрос о передаче ему всех охотхозяйственных заповедников, включая и Кондо-Сосвинский.

А.Г.Костин писал мне, что Васильев опасался предстоящих перемен и очень не хотел, чтобы заповедник уходил от охотхозяйственной тематики. Всевозможные деловые заботы и другие тяготы жизни постепенно меняли внешность сосвинского Ойки. У него залегли тяжелые мешки под глазами и морщины на лбу и щеках, на лице появилось постоянное выражение озабоченности. А дел у него, действительно, хватало и не только сугубо директорских. О создании бобрового питомника в Шухтунгорте и об отловах для него бобров мы уже знаем. Другой, не менее важной заботой Васильева была ондатра. История вселения этого северо-американского грызуна в СССР довольно сложна, она связана с именами охотоведов Н.А. Смирнова и В.Я.Генерозова. Сначала привезенных из Финляндии ондатр выпустили на Соловецких островах, а затем ныне здравствующий старейший наш зоолог, профессор Н.К.Верещагин в августе 1929 года впервые выпустил сотню канадских ондатр на материке, причем не где-нибудь, а все на той же достославной реке Демьянке. Подробное описание этого выпуска изложено в очень интересной книжке профессора Верещагина “Зоологические путешествия” (Л., Наука, 1986, 199 с.). При недавней моей встрече с Николаем Кузьмичем, в мае 2002 г., он вспоминал, как Лева Капланов просил его передать профессору Формозову копченой лосятины собственного изготовления, но довести это таежное угощение до Москвы не удалось. Сейчас профессор Верещагин, четыре года назад отметивший свое 90-летие, готовит новую книгу под названием “От ондатры до мамонта”.

Ондатра на Демьянке прижилась успешно, и в 1932 г. там было отловлено 49 зверьков, выпущенных на Малой Сосьве, где она также хорошо размножилась на радость В.В.Васильеву. Поскольку “Васька-Ойка” был хорошим техником и очень любил плавать на лодках и моторках, он уделил ондатре особое внимание, произвел детальное картирование всех сосьвинских водоемов, собирал детальные сведения об ондатре, которые обобщил в небольшой монографии, изданной уже после его смерти /17/.

В своих докладных записках Васильев и Б.Ф. Коряков строили далеко идущие планы интенсификации “бобрового хозяйства” на Конде и Сосьве. Предлагалось даже создание плотины в истоках Конды для подъема уровня воды, завоз канадских бобров для улучшения меховых качеств местной популяции (канадские бобры значительно темнее светло-рыжих азиатских зверей), намечалось и расширение питомника... Отлавливали на Малой Сосьве ондатру для переселения на Казым и в Ларьякский район на реку Вах. Это было время, когда вся страна была охвачена идеями преобразования и общества, и природы, в частности, так называемой “реконструкции фауны”. П.А. Мантейфель тогда предлагал завезти в СССР разных зверей не только из Северной и Южной Америки, но даже из Австралии. Мария Александровна Васильева в своих воспоминаниях пишет, что “дядя Петя” (как называли Петра Александровича его многочисленные ученики) предлагал ей взять в Московском зооопарке австралийских собак динго и скрестить их с местными таежными лайками, но она, женщина деловая, отказалась наотрез...

Продолжая следить за летописью Кондо-Сосвинского заповедника, отметим и еще одно событие - перевозку малососьвинских бобров на Демьянку, но об этом уже мельком упомянуто (кто хочет знать подробнее, пусть прочитает книжку “Счастливый неудачник”, а уж самые дотошные могут обратиться к двум общим тетрадям А.Г. Костина, его дневникам того времени, которые хранятся в Ханты-Мансийском окружном архиве, куда я передал их в 1994 году. Осенью 1935 г. на практику в Кондо-Сосвинский заповедник приехали еще трое студентов из Балашихи во главе с Константином Кошко. С огромным трудом провел их Васильев уже зимним путем из Шеркал в Шухтунгорт (эта эпопея описана в записях Костина, но слишком тягостна, чтобы ее приводить). Особого рабочего рвения эти ребята не проявили, и учетом соболя должен был заняться все тот же Саша Костин, наиболее деловитый среди других. Внезапно он довольно тяжело заболел (у него подозревали туляремию), и двадцатого декабря все пятеро студентов - Костин, Рамков, Кошко и еще двое - выехали из Шухтунгорта в Березов. Васильев высоко оценил Костина как умелого охотоведа, приглашал работать к себе после окончания вуза. Подробный костинский отчет об отловах бобров на Малой Сосьве и перевозке их на Демьянку (там была резкая критика организации этого дела, указывалось, что много бобров погибло от травм и гнойной пиэмии) очень высоко оценил П.А. Мантейфель. А.Г.Костин был настолько увлечен бобрами, что намеревался работать после окончания института в “бобровом” Воронежском заповеднике, но его опередил Л.С.Лавров (будущий доктор биологических наук, крупнейший специалист по бобрам в СССР). Поэтому, следуя советам Мантейфеля, Костин переключился на другое мускусное животное - кабаргу. Надо пояснить, что мускус в то время ценился очень высоко (особенно для парфюмерной промышленности, которую возглавляла Полина Жемчужина, жена самого Молотова, второго человека в Стране Советов после Сталина). Именно мускус бобра или кабарги придавал особую стойкость любым духам, поэтому он завозился за валюту из-за рубежа. Требовалось освободиться от этой зависимости.

Заключив договор о работе в Алтайском заповеднике, Костин выехал туда летом 1937 г. со всей своей немалой семьей. Его женой стала Зоя Алексеевна Соколова, первым ее мужем был Петр Михайлович Пришвин (младший сын известного писателя), от которого у Зои родился сын, названный в честь деда Михаилом. Кроме жены с трехмесячным сынишкой Стасиком и шестилетним пасынком Мишей, отправилась в дальнюю дорогу с ним к Телецкому озеру и мать Зои, Елизавета Васильевна Соколова. Заметим, что родной брат Зои, профессор Евгений Алексеевич Соколов был биологом, преподавателем МПМИ в Балашихе, а его сын, родной племянник Зои, Владимир Евгеньевич Соколов /1929-1999/ стал впоследствии известным академиком, директором Института проблем экологии и эволюции Российской Академии наук (ранее - Ин-т эволюционной морфологии и экологии животных АН СССР). Но расстанемся пока с Костиным на период его деятельности в Алтайском заповеднике (впрочем, на срок не очень долгий).

Другим достижением 1935 года стал выпуск американской норки в бассейне Конды, осуществленный дипломником ВЗИПСХ Борисом Фокичем Коряковым, который после окончания института был некоторое время научным сотрудником заповедника, а позднее работал на Урале в системе Института охотничьего хозяйства и в других уральских заповедниках.

В 1936 г. Васильев получил письмо из Барнаула, от Вадима Раевского, который, не найдя в этом городе приложения сил как зоолог, работал в одной из местных типографий. Вот что говорилось в том письме:

“Глубокоуважаемый Василий Владимирович! Полтора года, проведенные мною жизнью горожанина, показали мне, что ни душой, ни телом я для этой жизни не приспособлен... возвращение на Малую Сосьву это единственная моя мечта... Я готов работать в заповеднике на самых скромных условиях, лишь бы снова дышать воздухом леса. Вы знаете, что чудовищные котомки, весла, нарты и даже олений хорей не заставляли меня отступить. Ваш ответ будет очень много для меня значить... Ваш В.Раевский, г.Барнаул, ул. Республики 5" (письма В.В. Раевского передано автору его сестрой, Ольгой Вадимовной Раевской).

Да, дышать воздухом леса было для Раевского насущной потребностью. Дело в том, что при работе в типографии, то ли от духоты, а вернее того - из-за свинцовой пыли, у него вновь обострился туберкулезный процесс. Васильев дал положительный ответ, и вскоре Вадим Вадимович снова оказался в знакомом ему Шухтунгорте. Он договорился о том, чтобы его жена получила здесь место фельдшера, и даже успел послать ей официальный вызов. Но в это время уже шел страшный 1937 год, когда волны арестов захлестнули буквально всю страну, включая и Сибирь. А.Ф. Раевская, научный работник-микробиолог, член ВКП/б/, была арестована по процессу многих других ученых, и вскоре Раевский узнал о приговоре - “десять лет без права переписки”. На самом деле ее замучили и расстреляли где-то в застенках НКВД, но муж и другие близкие оставались в неведении, поверив официальной формулировке.

“Уже незадолго до смерти, - писала в своих воспоминаниях его сестра Ольга Вадимовна, - он говорил мне, что, находясь на работе в тайге, всегда чувствовал жену рядом с собой и мысленно беседовал с нею. Только любимая работа и постоянное общение с природой помогали ему переживать это горе. Год его смерти (1947) был и годом окончания ее десятилетнего срока. Он все ждал и надеялся, что придет от нее какая-нибудь весточка. И, уже совсем больной, не переставал говорить мне, что мы отправимся на встречу с ней, где бы она не находилась. Но ему не суждено было узнать даже о ее посмертной реабилитации” (75, архив автора).

Темой исследований Раевского в заповеднике стал другой “главный герой” здешних мест - соболь. Изучение его образа жизни в природе - а именно такую задачу поставил перед собой Вадим Вадимович - требовало больших физических усилий и полной самоотдачи. Основной способ исследований - тропление и выслеживание зверей по следам в зимний период. Это означает: бери большую котомку, становись на лыжи, будь готов ночевать там, где тебя застанет долгая и холодная зимняя ночь, будь то избушка или костер под сосной. И Раевский не уклонялся ни от каких испытаний, более того, охотно шел им навстречу.

Вот как вспоминает о нем А.Г.Костин в своих письмах:

“Что мне сказать о Раевском? Роста был высокого, крупные черты лица, кажется, шатен. Не горбился, не сутулился, держался прямо. Лицо серьезное, взгляд внимательный, спокойный, глаза не бегали, медленно переводились с точки на точку. Все это, вместе с массивностью фигуры, давало впечатление солидности, чувствовалось, что человек сознает свое достоинство. Но никаких следов барственности, голубой крови... Голос был негромкий, смеялся редко, возможно этому не было поводов. Охотники, знавшие его, относились к нему с уважением. Старый охотник С.А.Жегорин, с которым ходил в урмане Раевский, рассказывал, что Раевский на привалах, в избушках читал ему вслух “Войну и мир”, прочли почти весь роман. Это очень важный штрих...

Однажды, как рассказывал сам Жегорин, Раевский в начале зимы ходил один. Остановился ночевать в карахоте (избушка без печки и трубы, топилась “по-черному”). Было еще светло, когда Раевский пришел и развел огонь, разулся, дрова сухие, дыма почти нет. Слышит - глухарка уселась где-то над карахотом. Глянул в дыру, а она качается на суку. Схватил ружье и выстрелил, не сходя с места. И надо же подстреленной птице спланировать прямо в дыру, прямо на огонь. Завертелась, раскидывая угли. Схватив только ватник, Раевский выскочил из карахота и отбежал в сторону: сумка с патронами осталась в огне. Карахот сгорел, а Раевский едва дошел до ближайшего кордона” /59/. Надо сказать, что этот случай стал широко известен, он подробно описан Н.И.Чесноковым (со слов С.А.Куклина) в очерке “Первый поход Вадима Раевского” и его книге “Осторожно, живое!” /109/. Мне кажется, что этот эпизод на самом деле не очень характерен для Раевского, такое с ним могло случиться, скорее всего, в первый год пребывания на Сосьве, т.е. в 1933 г. Позднее, в заповеднике Раевский избегал стрелять птиц, тем более, глухарок, он свято выполнял режим заповедности. Сегодня трудно даже представить себе, какой силой духа и выдержкой обладал этот человек. Чуть ли не месяцами подряд бродил он пешком и на лыжах по соболиным нарыскам, вникая во все секреты и тонкости жизни ценнейшего сибирского зверя. Здешнюю тайгу он знал лучше местных старожилов, но глубоко уважал охотников, особенно хантов и манси, которые отвечали ему тем же. Ни в разговорах, ни в переписке, ни в каких архивах мне ни разу не доводилось слышать или прочитать о Раевском хоть единый упрек.

 
Школьник Петя Сумрин на озере Хане-Тув (1940 г.).

Он просил сестру Ольгу присылать ему, кроме книг, пластинки с классической музыкой, делал переводы с французского, чтобы не забыть языка. “Он не курил и не пил вина, - вспоминала Ольга Вадимовна, - но, живя в лесных избушках, иногда устраивал себе встречу Нового года: зажигал все свечи сразу, заваривал хороший кофе и, присоединив к нему какие-нибудь лакомства, читал одну из любимых книг, которые всегда таскал в своей котомке.” /75/. Раевский установил тесные контакты с местными жителями - русскими, хантами и манси. Очень помогали ему Андрей и Александр Ячигины, Иван Савельев, молодой Петя Сумрин, сын Григория Яковлевича, одного из егерей, оба они принимали участие в отловах и мечении соболей.

Осенью 1936 года в заповедник на постоянную работу приехала Зоя Ивановна Георгиевская, которой предстояло “всерьез и надолго” заняться изучением бобров. У нее уже был определенный опыт: уроженка Воронежа (из семьи местных врачей), она успела поработать с бобрами в Воронежском заповеднике вместе с таким известным специалистом, как зоолог В.К. Хлебович. Она даже выезжала из Воронежа в Германию для научной стажировки, владела немецким языком. Высокая женщина среднего возраста (ей было немногим более тридцати лет, но выглядела она старше), говорила, что не боится никаких трудностей, готова жить в любых условиях, может ходить по тайге, не нуждается в научном руководстве. Шептались, будто бы она сразу безответно влюбилась в

 
Николай Андреевич Езин (сын шамана и сам шаман) в Хангокурте 17 мая 1940 г. (фото О.И.Скалон).

Васильева, потом ее вроде бы “окрутил” и обманул какой-то местный работяга, которому она по наивности доверилась. Но все это не мешало ей взваливать на себя тяжелые котомки и, в сопровождении ханта Николая Андреевича Езина, отправляться на дальние речки для наблюдений за бобрами...

На рубеже 1937-1938 гг. (заметим, что страшный для всего народа период “ежовщины” не причинил особого урона коллективу заповедника - слишком уж дальними и глухими были те места) Комитет по заповедникам при ВЦИК все-таки добился передачи ему заповедников из охотхозяйственных ведомств. Первым, еще в 1934 г., был включен в структуру Комитета Воронежский заповедник (при этом его площадь была значительно расширена), затем наступил черед Баргузинскому, Кроноцкому и Кондо-Сосвинскому. В.В.Васильев побывал в Москве, познакомился с К.М.Шведчиковым и В.Н.Макаровым, на которых произвел, по-видимому, не самое отрадное впечатление. Его прежние планы по увеличению охотничьей фауны уже не отвечали тем задачам, которые ставил перед собой Комитет по заповедникам. Формы контактов, налаженные

 
Главное здание Кондо-Сосвинского заповедника в Хангокурте (1939 г., фото О.И.Скалон).

Васильевым с прежним начальством, здесь не годились. Он вернулся из Москвы в плохом настроении и стал уделять еще больше внимания поездкам по старицам и озерам Малой Сосьвы для изучения процессов акклиматизации ондатры. Былого азарта в нем уже почти не оставалось. Зато Мария Александровна активно расширяла свой приусадебный участок, экспериментировала с посадкой различных овощных и даже плодово-ягодных культур. Проводились под руководством Васильева опыты посева некоторых злаков, но все это было уже не то, что прежде. “Ойка” явно устал, да и в главке о нем сложилось определенное мнение... Поэтому приказом главка с 4 сентября 1938 г. директором заповедника был назначен некто Вольдемар Эдуардович Пучинский, но его призвали в армию. Исполняющим обязанности директора вновь назначили Васильева, который сам же рекомендовал вместо себя заведующего Березовской культбазой Якова Федоровича Самарина, 1894 года рождения, члена ВКП/б/, уроженца Пензенской губернии. Он работал где-то на Дальнем Востоке, потом переехал в Березов вместе со своей женой-учительницей (тоже членом партии). Тяжеловесный, рыжеватый, с простецким на вид лицом, Самарин напоминал не то купца, не то даже кулака, каким его изображали в те годы на многочисленных карикатурах. Он был не только хозяйственным, но даже инициативным и оборотистым директором.

Тогда же было решено переместить управление заповедника из Шухтунгорта (который располагался вне основной территории) в Хангокурт, создав там новую базу со всеми необходимыми постройками. Юрты Хангокуртские - несколько старых ветхих домиков хантов - размещались на высоком правом берегу Малой Сосьвы у подножия сравнительно заметной возвышенности (по-местному- “горы”), сплошь поросшей старыми соснами и кедрами, только у самого берега росло несколько раскидистых лиственниц. По распоряжению Самарина здесь вскоре началась большая стройка, лес вырубали сплошь, не оставляли, как водится в Сибири, ни дерева, ни кустика. Поскольку стволы сосен в большинстве своем были строевыми, они же шли на постройку будущих зданий - огромного по тем временам административного корпуса (он же - лабораторно-музейный), школы, клуба, магазина, почты, пекарни, конюшни, а также и жилых домов. План строительства был разработан Самариным при участии Васильева, ставшего его помощником по науке. Но был он в этой роли недолго. В конце 1938 года Главное управление по заповедникам при СНК РСФСР (таково было новое название прежнего Комитета после преобразования ВЦИК в Верховный Совет) направило в Кондо-Сосвинский заповедник нового научного руководителя - зоолога, кандидата биологических наук, Василия Николаевича Скалона на должность заместителя директора госзаповедника по научной работе. В самом деле, - рассуждали в Главке, - научные сотрудники там есть, а руководить ими фактически некому. Скалон же личность яркая, известная, ему и карты в руки...

<< | содержание | вверх | >>