НА СЛУЖБЕ ПРИРОДЕ И НАУКЕ
Документальная повесть о Кондо-Сосвинском боброво-соболином заповеднике и о людях, которые там работали


Правда, в начале XX века, с явственным оскудением пушных богатств по всей уральской тайге, в эти глухие уголки стали все чаще проникать пришлые русские охотники из прилежащих районов Тобольской губернии, особенно с Оби, из Березова, а также из Никиты-Ивделя и с юга, из Гаринского уезда. Делалось это только при согласии аборигенов, причем пришельцев интересовал более всего соболь, а не бобр. В 1911 г., с разрешения

Березовского исправника Ямзина, в угодьях по Малой Сосьве промышляли семь русских охотников из Демьянского, добывали соболей осенью с лайками, зимой кулемками и сеткой-обметом, увезли около 400 шкурок. А в начале 1920-х гг., уже не спрашивая ничьего разрешения, бригада русских браконьеров зашла в то святое место на Ем-егане, причем для добычи соболей они применяли яд (стрихнин) даже во время весенних гонов. Это грозило полным истреблением ценного зверя /20,21/.

В годы войн и революций никто не вспоминал о зауральских бобрах. Но уже в 1918 г. в Народном Комиссариате по просвещению, который возглавил “просвещенный большевик” А.В. Луначарский, при музейном отделе возник подотдел охраны природы. Заведовал им Франц Францевич Шиллингер, человек удивительной судьбы, вполне достойный отдельной главы, ибо рассказать о нем в двух словах невозможно. Австриец по месту рождения, путешественник и зверолов, большой мастер изготовления чучел, он первым предложил создать заповедники на Байкале и он же спасал от гибели и разорения подмосковные усадьбы. Романтик и подлинный патриот новой Советской России, он решил лично проверить сведения о таинственных бобрах Зауралья, запланировав специальную экспедицию. Когда он сообщил о своих планах профессору московского университета Г.А.Кожевникову, тот не только одобрил их, но и написал статью для журнала “Уральский охотник”, в которой призывал обратить внимание на спасение “инквоя” - так называли бобра местные ханты /54/.

Хотя Ф.Ф.Шиллингер дважды подавал заявки на экспедицию в Зауралье, средств для этого он так и не получил. Как писал в 1928 г. профессор Г.А.Кожевников, “экспедиция не была снаряжена из-за излишней острожности, из предположения “а вдруг там бобров не окажется?” /55/. Лишь в 1929 г. Шиллингеру довелось поехать на Северный Урал, но не на Конду, а к верховьям Печоры, где его усилиями был создан в 1930 г. Печоро-Илычский заповедник. Тот же Франц Францевич был организатором знаменитого ныне Алтайского заповедника и ряда иных, совершил немало других славных дел во имя охраны природы России, которая “отблагодарила” его в 1938 г. тем, что привлекла за... “шпионаж”. В 1943 г. этот неуемный энтузиаст, человек могучего телосложения, погиб от пеллагры в одном из сталинских концлагерей в Свердловской области /39/.

Но страстный призыв профессора Г.А.Кожевникова: “Стыд и позор будет, если мы не спасем уральского бобра!” /54, 55/ всетаки был услышан. Окружная Тобольская плановая комиссия и Тобольский окрисполком летом 1926 года решили провести специальное обследование водораздела Конды и Сосьвы, чтобы окончательно выяснить, обитают ли там речные бобры и какие меры надо принять для их охраны. Выполнить это задание было доверено заведующему подотделом охоты Тобольского окружного земельного управления Василию Владимировичу Васильеву, бывалому таежнику, имевшему опыт изучения охотхозяйства в бассейне реки Демьянки. Это был человек несомненного таланта и необычайной энергии, энтузиаст изучения природы и охоты, отличный организатор, натура сильная и смелая, хотя и, как говорится, “неоднозначная”. Отзывы о нем даже в печати имеются различные, а его биография овеяна легендами. Надо учитывать, что публикации из недавнего прошлого зачастую не отражали действительности, ибо далеко не обо всем можно было писать. Не только цензоры и редакторы, но и сами авторы соблюдали определенную осторожность. Особенно это касалось тех, кто участвовал в гражданской войне и в иных междоусобицах, а также вопроса о происхождении и родителях. Читая недавно изданную энциклопедию Югории /129/ или книгу “Ученые и краеведы Югры” /7/, можно узнать, что В.В.Васильев родился в Казани в 1889 г. в семье адвоката, его дедом был известный академик-востоковед.

“Учился Васильев в Комиссаровском техническом училище, работал десятником на строительстве, машинистом на электростанции, техником путей сообщения, управляющим складами Совета народного хозяйства. С июня по октябрь 1921 г. - комиссар и прораб Ямальской экспедиции, затем - уполномоченный экспедиции в Тобольске. В 1922 г. начал работать наблюдателем метеорологической станции на реке Демьянке, одновременно изучал пушной промысел и биологию пушных зверей. В 1923 г. вступил в общество изучения края при музее Тобольского Севера” /7/.

В анкете В.В.Васильева, сохранившейся в окружном архиве, среди мест его работы упоминаются Казань и Варшава, Новоалексеевка и Могилев, Ростов Ярославский и Москва. В армии, судя по этим материалам, он вообще не служил, состоял в ВКП/ б/ в 1919-21 гг, но “выбыл механически” /6, д. 14/. В старых записях В.Бианки есть такие сведения: “Отец В.В.Васильева был юрист, чиновник особых поручений. Жил он в Питере, поступил в подготовительный класс 5-ой гимназии. Тут отец разошелся с матерью и уехал в Томск. В.В. пожелал быть с ним. В Томске кончил 1-й класс, за буйный нрав был помещен в интернат. Вскоре отец и сын переехали в Москву, где наш герой и окончил Комиссаровское техническое училище. Отец его, страшно пивший и наркоман, застрелился, а В.В. попал в 1909 году на путейскую практику. Через пять лет - фронт, война - и образование закончено” (сведения эти предоставлены Е.В. Бианки). Т.е. военная служба все же имела место. Не имея образования в области естественных наук, В.В. Васильев во время своей работы на Демьянке проявил себя как активный исследователь. На средства упомянутого общества он создал небольшой отряд для разностороннего обследования бассейна этой реки, результатом которого стали не только обширные отчеты, но и книга “Река Демьянка” /16/, изданная Тобольским обществом содействия народностям северных окраин в 1929 г. Поэтому вполне понятно, что при решении вопроса о том, кто способен обследовать таинственный район Конды и Малой Сосьвы, выбор общества пал именно на Василия Владимировича Васильева. Он получил конкретные задания от окрплана, лесного отдела земуправления и общества изучения края, составил программу, включавшую пункт о подборе участка под будущий охотзаповедник, затем ее утвердил секретарь общества М.П. Копотилов (тобольский краевед-историк, также погибший в огне репрессий 1938 г.). Удалось выделить скромные средства на это предприятие. Уже само по себе решение Васильева взяться в одиночку за столь нелегкое дело достойно похвал, тем более, что в Демьянском у него осталась жена Мария Александровна с годовалой дочерью Галиной.

...Он выехал из Тобольска на пароходе “Гусихин” 4 сентября 1926 г и только в ночь на 8-е сошел в селе Шеркалы (Шеркальском), что на правом берегу Оби, том самом, где И.С.Поляков сорок лет назад собрал первые сведения о сибирских бобрах, откуда безвозвратно ушел за ними Федор Алексеев. Как человек общительный, Васильев познакомился на пароходе с местным охотником Прокопием Чистяковым и уговорил его быть помощником в своей экспедиции (видно, в Тобольске-то желающих не нашлось). В Шеркалах Васильев повстречался с хантом Сидором Марсыновым - опытным промышленником с Малой Сосьвы из Нагакурта - или “юрт Нагакуртских”, как писали в официальных бумагах, - который, будучи оформлен в качестве проводника, стал верным помощником Васильева в его странствиях. Василий Владимирович несомненно умел привлекать к себе людей. Высокий, стройный мужчина в расцвете сил с характерным надломом густых черных бровей, он производил большое впечатление на окружающих, увлекал их рассказами о своих делах и планах.

Пятнадцатого сентября Васильев и Чистяков на гребной лодке Марсынова (о лодочных моторах ханты в то время и не мечтали) отправились в дальний путь вниз по Оби к Северной Сосьве, которую здесь часто называли Большой в отличие от Малой. Устья Малой Сосьвы они достигли уже 19 сентября - Сидор отлично знал эти водные пути, да и гребли они в три весла. Миновав юрты Нергу, Нагакурт, Шухтунгорт и Тузингорт, путешественники 11 октября приплыли в “юрты Хангакуртские” или просто Хангакурт,

 
Заповедная Малая Сосьва у Хангокурта (фото М.И. Гаврилова)

что означает “высокое /то есть красивое/ место”. (Надо объяснить, что раньше это слово писали через “а” (“Хангакурт”), но на современных картах и документах официально пишется “Хангокурт”.) И в каждом населенном пункте Васильев общался с местными жителями, объясняя им цели своего будущего обследования. Здесь было очень важно взять верный тон, завоевать доверие аборигенов, убедить их в доброжелательном отношении новой власти. Эту задачу “Васька-Ойка” (так уважительно стали называть здесь позднее Васильева, ибо слово “Ойка” означает не только “старик”, но и “старейшина” или “глава”) выполнил более чем удачно. В частности, подкупил хантов уже тот факт, что Васильев уволил и прогнал Прокопия Чистякова, который по неосторожности (или даже умышленно) спалил старый хантыйский лабаз под высоким кедром.

 
Долина Малой Сосьвы в районе Хангокурта
(фото А.М.Васина)

Из Хангокурта вместе с хантом Алексеем Маремьяниным Васильев совершил первый большой таежный переход к самым верховьям Малой Сосьвы - к юртам Еманкурт, откуда на лодке сплыл через Ханлазин обратно до Хангокурта уже перед самым ледоставом. Таким образом, Малая Сосьва была обследована им полностью, собраны, как говорят охотоведы, “опросные сведения”. Очень помогло при этом знание Васильевым многих местных слов и выражений, которыми он овладел, работая еще на Демьянке.

В конце октября Васильев решил обследовать знаменитое святое место на Ем-егане, тот самый лес, “такой густой, как у хорошей собаки шерсть”. Однако же никто из хангокуртских хантов не согласился идти с ним в эти запретные шайтанские места. Хороших карт тогда, разумеется, не было, но Васильев отлично ориентировался в тайге, тем более, что его посвятили в расположение основных тесов-юшей. Взяв запас сухарей, Васильев дважды совершил одиночные маршруты по Ем-егану в сопровождении своей верной лайки Язвы, а затем вышел с двумя лучшими промысловиками-хантами (Сидор Марсынов и Михаил Маремьянин, сын Алексея) на обследование водораздела Конды и Малой Сосьвы, которое продолжалось до пятого декабря. Далее были лыжный поход на речку Нягань-еган (приток Оби) и поездка на оленях к реке Тапсуй (правый приток Северной Сосьвы)и ее притоки. Там жила семья манси Дунаевых, которые позднее перебрались на Малую Сосьву. Василий Кириллович Дунаев и жена его Евфимья Ивановна пользовались особым уважением, у них было довольно много оленей. Сын Василия Андрей был отличным охотником, как и его отец. У Дунаевых и брал ездовых оленей Васильев для поездок к охотникам манси по Тансую и Ворье, а Сидор Марсынов при этом служил переводчиком. Вернувшись затем на Малую Сосьву, Васильев 15 января провел в Нагакурте собрание уполномоченных охотников всей обследованной местности, где обсуждались самые насущные Вопросы - освоение охотничьих угодий, снабжение промысловиков и - что было особенно важно! - перспектива организации заповедника на основе существовавших здесь запретных святых мест. После этого Васильев выехал на оленях в Шеркалы и четвертого февраля возвратился в Тобольск.

“Всего таким образом, - писал В.В.Васильев в своем отчете - на обследование затрачено мной с дорогой туда и обратно 5 месяцев. За это время пройдено расстояния: на пароходе 900 верст; на лодке до 800; пешком и на лыжах до 800; на оленях до 600 и на лошадях до 900 верст...

Условия обследования были крайне тяжелые, сопряженные со всевозможными лишениями. Не имея средств нанять проводника-нартовщика, я принужден был ходить за 100-120 верст и жить по неделям один, таская запас продовольствия на себе и ночевать во всякую погоду под открытым небом, что особенно сказывалось с наступлением морозов. На вершине Конды пришлось голодать. При поездке на Тапсуй поморозил пальцы ног; но особенное мучение доставляло исключительно большое количество насекомых всех родов оружия, наполняющих остяцкие юрты” /20/.

Отчет Васильева содержал и описания лесов, и обзор всевозможных местных охотничьих промыслов, включая добычу соболя, но наиболее ценными были его описания в разделе “Бобры”. Они вполне достоверны, хотя и опираются главным образом на опросы охотников. Были выявлены и перечислены 36 рек, населенные бобрами (14 в бассейне Сосьвы и 22 - Конды) с приблизительной оценкой числа бобровых поселений. Примерная общая численность бобров Кондо-Сосвинского очага составила по расчетам Васильева 300 голов. Это было в то время самое многочисленное обитание этого вида на всей территории СССР. На реках Тапсуй и Пелым, по данным В.В.Васильева, бобры обитали лишь в прошлом. После обследования в следующем году число бобровых речек увеличилось с 36 до 45, а общее число зверей - примерно до 350.

Теперь пришло время рассказать про совершенно особое значение бобров для местного населения. Васильев в своем отчете 1927 г. писал, что аборигены приписывают бобру многие свойства человека и считают его “животным высшего порядка наряду с медведем, соболем и лосем” /20/. У хантов и манси существует множество ритуалов и предрассудков в отношении бобра, например, они считали укус этого зверя смертельным для людей, верили, что если человек увидит бобра, но не убьет его, то случится большое несчастье. В то же время бобр отнюдь не считался строго запретным животным (впрочем, как и все остальные, включая Ойку-медведя), более того, регулярная (хотя и не частая) его добыча совершенно необходима, причем наиболее ценится вовсе не мех, а “некоторые части организма”, тогда как шкура чаще всего сохраняется в особых тайниках в качестве подарка духам (“шайтанам”). Более всего аборигены ценили так называемую “бобровую струю”, выделяемую особой железой (ее называют препуциальной или мускусной, хотя на самом деле это не железа, а как бы особые мешочки, связанные короткими протоками с мочеполовым синусом). Свежая эта струя имеет, говорят, запах молодой ивы, он очень стоек, долго сохраняется на одежде или коже людей; химический состав ее очень сложен, он включает не только минеральные, но и смолистые органические вещества. Биологическое назначение струи - маркировка своих местообитаний, своеобразное их мечение. В один прием взрослый бобр весной выделяет 2-3 куб.см жидкой струи, а за ночь в сезон максимальной активности до 15-20 куб.см. Это жидкость ярко-желтого цвета, быстро окисляющаяся и темнеющая на воздухе. Кроме того, у бобра имеются еще и прианальные сальные железы, служащие для смазки меха. И все эти железы, а также желчь бобра издревле использовались как медицинские средства при лечении различных болезней. Что же касается бобровой струи, то ей приписывались особые магические свойства, она была необходима для различных обрядов и ритуалов. Наиболее распространенным из них было “курение”, когда сама струя или смоченные ею сухие ветви воскуривались, подобно ладану в православных церквах или восточным благовониям. Это делалось не только как дань уважения духам и шайтанам, процесс окуривания был необходим каждой местной женщине не только после родов, но и после месячных, ибо без этого она считалась “нечистой”, и мужчина не мог с нею сожительствовать. “Поэтому, - писал Васильев, - бобровая струя вошла в религиозный культ и быт туземного населения, и обходиться без нее они /аборигены - Ф.Ш./ никак не могут, и никакая агитпропаганда не в состоянии искоренить этого понятия до появления среди тузнаселения грамотности” /20/. Стоимость мешочка с бобровой струей была весьма высокой, тогда как мех ценился относительно дешево.

 
Иван Гаврилович Езин держит в руках стрелы, которыми манси добывали лосей, когда ставили самострелы в загородках (фото В.В.Раевского, 1940 г.)

По мнению Васильева малососьвинские ханты добывали бобров обычно лишь при случайных встречах и очень экономно расходовали полученную “струю”. Совсем иначе относились к этому зверю тапсуйские манси, охотившиеся по Малой Сосьве. Васильев прямо пишет, что именно ими был убит посланец Полякова Федор Алексеев, причем дело это расследовалось, и убийцы были оправданы за взятки. После этого охотники-манси укрепились не только на Малой Сосьве, но и на реке Есс (Эсс) и других правых притоках Конды, где вели активный промысел бобров во время половодья в целях продажи струи. Чаще бобров стреляли не из ружей, а из мощных мансийских луков с привязанной к стреле бичевой (убитый на воде бобр быстро тонет). А поселившиеся по Конде русские охотники применяли для добычи бобров и ружья, и капканы, они тоже добывали довольно много зверей. Поэтому, хотя на Конде бобры тогда были сравнительно обычны, численность их сокращалась.

Приводимый далее отрывок из очерка писателя Виталия Бианки, посетившего Малую Сосьву в 1930 г. (об этом визите речь еще впереди), как бы дополняет сведения Васильева.

“В прежней своей жизни ханты и манси поклонялись природе. У них были священные звери, птицы, рыбы, деревья, камни. Речной бобр был одним из их священных зверей. Они находили в нем сходство с человеком. Еще бы! Разве бобры не строят хитроумных плотин, расчетливо не поддерживают воду в реках на нужном им уровне, не строят себе маленьких юрт с тайными выходами под воду, не ухаживают за своими бобрятами как люди за детьми? А когда бобер свалит дерево, распилит его на бревнышки и, взвалив бревнышко на плечо, шагает с ним к речке, поддерживая его одной “рукой”, - разве не похож тогда бобер как две капли воды на охотника, который тащит себе лес для костра? Трубки в зубах нет - только и разницы. Однако хоть и священное животное бобер, но не бить их лесным людям было никак невозможно. Только у бобра есть “бобровая струя” - мускус (заметим, что мускусные железы имеет также оленек-кабарга - Ф.Ш.), а пахучий, возбуждающий силы мускус необходим людям в их трудной лесной жизни. Воскури мускус - ароматный дым его прогонит злых духов из твоего больного тела, прогонит их из твоего жилища. Зашей кусочек бурой, высохшей “бобровой струи” в полу своей одежды - и будет тебе удача на охоте, потому что это талисман. Воскури мускус перед идолом - это угодно богам” /9/. Правда о роли струи для женщин писатель скромно промолчал, но все описания его совершенно точны. Более того, местные охотники верили, что бобры делают из дерева игрушки для своих детишек, даже маленькие саночки для перевозки бобрят из одних речек к другим. Рассказывают, что один

хант-хотник выследил зимой след бобрихи, которая везла своих деток на саночках. Когда он настиг ее, она повернулась к человеку и заплакала такими обильными слезами, что охотник не стал ее убивать. Кстати, легенда про “бобровый плач” (есть даже стихи А.Вознесенского на эту тему), очевидно, не выдумка, хотя зоологи и не подтверждают этого. Но во всяком случае бобры - эти звери-мастера, звери-труженики - издавна вызывают к себе особое уважение, и не только в нашей стране. Вспомним прекрасные повести о бобрах писателя-индейца Вэша Куоннезин (“Серая Сова”), переводы которой были опубликованы Михаилом Пришвиным; они проникнуты глубокой любовью к природе и к этим водным зверям в особенности. Но - пока! - довольно о бобрах...

Главным достижением обследований 1926-27 гг. были не только сведения о бобрах, собранные Васильевым, не только разносторонняя его информация об экономике и природе района, важнее, что был установлен прочный контакт с местным населением, а В.В.Васильев стал признанным для него главой. Летом 1927 г. он сделал в Тобольске отчетный доклад о своей экспедиции, сообщил, что на обследованной площади постоянно живут 254 человека, из коих 63 являются охотниками. Было принято решение о возможности создания заповедника на водоразделе Конды и М.Сосьвы, о продолжении обследований в 1928 г., также о необходимости завоза в эти места бобровой струи для того, чтобы прекратить добычу бобров.

 
Директору и работникам Кондо-Сосвинского заповедника приходилось очень часто плавать по Малой Сосьве.

Все это рассказано по официальным документам и публикациям, но ведь они зачастую представляют только “верхнюю часть айсберга”, тогда как многое остается неизвестным. По мнению иных очевидцев и биография Васильева, и становление его директором Кондо-Сосвинского заповедника выглядят несколько иначе. Вот что (примерно) довелось мне лично узнать от ряда лиц, хорошо знавших В.В. Васильева (в частности, от охотоведа А.Г.Костина, героя книжки “Счастливый неудачник”) /128/.

Прежде всего, Василий Владимирович, по общему убеждению, был “военной косточкой”, участником гражданской войны, причем не вполне ясно, на чьей стороне он воевал. Упорно ходили слухи (которые, кстати, Васильев в минуты откровенности часто опровергал, но не все этим опровержениям верили), будто бы он служил офицером в армии Колчака (был даже вариант об отряде барона Унгерна в Забайкалье), именно там познакомился со своей будущей женой Марией Александровной, которая была санитаркой или медсестрой. Возможно, что все это только миф, но хорошо уже то, что теперь и об этом не страшно писать.

А.Г. Костин считал, что предтечей заповедника были охотничьи заказники по Кондо-Сосьвинскому водоразделу на месте былых “святых мест” (архивные документы подтверждают, что такие заказники официально были выделены, хотя, скорее всего, только на бумаге). Все охотничьи угодья были родовыми и передавались из поколения в поколение по наследству.

 
Андрей Ефимович Езин, слепой старейшина малососвинских хантов, житель Еманкурта (недалеко от нынешнего Агириша), по легендам жил до ста лет (снимок предположительно сделан В.В.Раевским в 1940 г.).

Главенствовали по Малой Сосьве Маремьянины и Марсыновы, но особая роль принадлежала княжескому роду хантов Езиных, издавна считавшегося шаманским. Самый старший из шаманов Езиных, по имени Андрей, живший в Еманкурте у истоков Малой Сосьвы, ослеп чуть ли не в юности. Фотография этого слепого старика, который держится за веревочку (на фоне типичной хантейской юрты с глиняным чувалом вместо печки) мне представляется едва ли не самой ценной в этой книге. Кирилл Андреевич Дунаев, ныне единственный оставшийся в живых из всех аборигенов Малой Сосьвы, уверяет, что старик прожил более 100 лет, может быть даже 120, хотя ручаться трудно. Именно Езиным принадлежало то знаменитое святое место по Ем-егану. Сын его, Николай Андреевич, тоже был сильный шаман.

Появиться на Малой Сосьве русскому человеку, не заручившись согласием хантейской аристократии, в частности, Николая Езина, - писал мне А.Г.Костин в 1974 г. - было очень опасно. Основные переговоры с хантами Васильев вел в 1927 г. в Игриме, это было маленькое селение по левому берегу реки (теперешний Игрим на правом высоком берегу, а от старого ничего не осталось). Как шли переговоры, сколько было выпито водки, старые ханты не помнили, только говорили: “много, очень много”. Переговоры эти шли дней десять. Остяки потребовали от Васильева, чтобы он купил лошадь, надо было делать “поры” - своеобразное жертвоприношение. Надлежало, въехав в Малую Сосьву, остановиться, зарезать лошадь, соблюдая соответствующие ритуалы, угощая духов мясом, кровью, водкой, а что не съедят духи - съесть и выпить самим. Без этого шаман Николай Езин не гарантировал расположения ни духов, ни соплеменников.

Весной 1927 г. в Игриме и на берегах Малой Сосьвы Васильев провел чуть ли не целый месяц. Лошадь съели, а сам Василий Владимирович за это время стал хантам и манси лучшим другом и своим человеком. Этому в большой мере способствовали и привезенные

 
Кирилл Андреевич Дунаев в первый год работы лесником в заповеднике "Малая Сосьва".

Васильевым индивидуальные подарки местным людям, так что успех ему был обеспечен. Таким же он оставался и в дальнейшей своей жизни на Малой Сосьве и так вел себя со всеми жителями. Всех он принимал и угощал, если к нему заходили, частенько делал подарки, если гостям что-то нравилось, хотя и в разумных пределах. На предметы из его кабинета этот обычай не распространялся...” (59, письмо от января 1974 г.).

Уместно вспомнить, что в сравнительно малоизвестном, но очень ярком очерке Владимира Солоухина “Сосьвинские мотивы” описана поездка по Северной Сосьве, когда он сопровождал друга-писателя Ювана Шесталова на его родину в село Ванзитур, где состоялись поминки по умершему отцу Ювана, бывшему председателю местного колхоза. Характерно, что при этом также нужно было убить специально привезенного сюда жеребенка. Солоухин было попытался уговорить Шесталова не совершать сей жестокий обряд, но получил очень гневную отповедь, обращенную к русскому собрату: “А!!! Одного жеребенка пожалели! А где все наши бесчисленные лошади, куда вы их дели? Куда дели всех коров? Куда вы дели всю нашу рыбу, наших оленей, наших соболей, наших медведей, наши игрища, танцы и песни? Где наша нельма? Где наш муксун? Где наша сосьвинская селедка? Где наши осетры? Манси питаются килькой в томате! Где наши рябчики и глухари? Где наши гуси и утки? Где наши праздники и ярмарки? А теперь одного жеребенка пожалели! Мой отец, бессменный председатель колхоза, помянуть нельзя?” Далее описывается, как мазали конской кровью дом, где жил отец, ходили на кладбище... /В.А.Солоухин “Смех за левым плечом” М., Современник, 1989, с.378/. Так что обычаи живут дольше людей...

Не так-то просто решался вопрос о создании заповедника в официальных инстанциях, но все-таки сказалось пристальное внимание к зауральским бобрам со стороны Москвы. Вопрос об усилении их охраны рассматривался на заседании Госкомитета по охране природы Наркомпроса РСФСР от 19 июля 1927 г. Хотя этот ведомственный “Комитет” действовал по сути лишь на общественных началах, все-таки это предопределило успех дела. Первое решение о создании охотзаповедника вынес президиум Тобольского окрисполкома 15 июня 1928 г., затем последовали постановления управления лесами Наркомзема от 11 мая 1928 г. и Уральского областного комитета по охране памятников природы (в сентябре 1928 г., по линии Наркомата просвещения РСФСР), президиума Уральского облисполкома (25 февраля 1929 г. и, наконец, коллегии Наркомзема РСФСР от 26 апреля 1929 г., согласно которой предлагалось “организовать в Уральской области охотничий заповедник под названием СУГОЗ - Северо-Уральский государственный охотничий заповедник (боброво-соболиный) с биолого-метеорологической станцией при нем и охотничьими участками. Под заповедник отвести площадь около 800 тыс.га /далее следовал перечень речек по Малой Сосьве и Конде - Ф.Ш./. Полосу в 50 км общей площадью до 2,5 млн га отвести под соболино-эксплуатационный участок. Включить СУГОЗ в перечень учреждений Наркомзема, состоящих на госбюджете, управление возложить на Уралоблзу, передав ему в 1929 г. госбюджетные средства в сумме 9600 р.” /6, д.1, л. 149/. Это постановление с приложенной к нему сметой расходов было направлено в Совнарком для утверждения правительством республики (штат предусматривал заведующего, его заместителя (он же - зав.биостанции) и десять егерей. Документ был подписан заведующим секцией охоты НКЗ С.А.Первушиным.

Так или иначе, рождение заповедника состоялось. Днем его создания следует считать 26 апреля 1929 г., хотя в некоторых архивных документах (например, в Березово) возникновение Северо-Уральского охотничьего соболино-бобрового резервата датируется 1928-м годом.

<< | содержание | вверх | >>